— Мы привязаны, понимаешь, Малютка? Мы прикреплены. У каждого из нас есть родина. Нам живется плохо. Мы недовольны. Но мы у себя дома. Мы не изгнанники. Здесь я стал бы изгнанником. Бродягой. Все мы привязаны. Мы хорохоримся. Мы обманываем себя. Мы уверяем себя, что мы свободны. Но мы привязаны. Поняла?
— Поняла. Но только не я! Должно быть, это и есть моя беда. Я недостаточно крепко привязана.
Абель склонился над столиком. Заблестела его голова цвета светлой бронзы.
— Я не думаю, чтобы ты могла принадлежать кому-нибудь одному, — глухо проговорил он, выдавив из себя эти слова.
— Ты прав, — прошептала она. — А между тем нет такого мужчины, которому не хотелось бы, чтобы женщина принадлежала только ему!
Два араба встали и сквозь бутылочного цвета стекла принялись наблюдать, что делается на улице. Поодаль хвастун все еще продолжал свой рассказ:
— Ну, а на другой день вечером было дело. Наконец-то! Да вот беда: в туалете воды ни капли! И обнаружили мы это в самый последний момент! Вид у обоих — хоть куда! Пришлось идти к колодцу отмываться. Тут моя милашка мне и говори-и-ит: «Ты чем занимаешься?» Вот, ей-богу, не вру! «Я, говорю-у-у, водопроводчик».
Слушатели затряслись от раблезианского смеха. Им принесли еще сидру.
Малютка встрепенулась.
— Не сидеть же нам здесь сто семь лет! Я попрошу Йайя, если Флер все-таки сюда заглянет, передать ей, что мы ее ждали.
Они поклонились скульптору и каменщику. Молодой человек с козлиной бородкой улыбнулся Беранжере, Беранжера улыбнулась ему. Она вообще имела привычку улыбаться мужчинам. Такая уж она была. Вольница. Каменные амуры, сцепившиеся руками, чтобы совместными усилиями поддерживать тяжесть, обозначали границу запретной зоны. И тем не менее Абель навсегда запомнил эти две символические фигурки — плод фантазии милого двадцатилетнего скульптора (нет, ему не двадцать — ему тысяча лет!), символические фигурки двух амуров, которые взялись за руки, чтобы выдержать нечто такое, что было тяжелее их.
Абель всем существом своим любил Кан — Кан был так похож на его старый Квебек! Вот отчего он так охотно разыскивал Флер. Но что же все-таки может она ему сообщить о Жаке? Беранжера, охваченная чисто женской жаждой романтики, наверно, вообразила, что у Жака остался здесь ребенок. Этакая душераздирающая мелодрама!
Бабка в лиловом платке, сидя на плетеном стуле, приняла их за праздношатающихся туристов, внимание которых привлекают узкие окна мансард.
— И все-то вы шляетесь по Франции! — воскликнула она.
— Шляемся, — ответил Абель.
— А вот жить тут — удовольствие из средних. Народ пошел не тот. А, это ты, Малютка? Что ж ты не здороваешься, противная твоя рожица?
— Здравствуйте, бабушка Мальвина.
— Кто-кто, а ты-то хорошо знаешь, что народ нынче не тот. До войны были еще честные труженики. Хорошо еще, что маршал у нас есть…
— Сколько вам лет, бабушка Мальвина?
— Восемьдесят семь стукнуло! Но только вы не думайте: я люблю мой старый Воге. Больше, чем эти крольчатники, которыми нас осчастливил муниципальный отдел! Я никуда отсюда не уходила, даже в сорок четвертом году! Я лежала в постели и ждала смерти, но она так и не пришла за мной. Наверно, доживу до новой войны.
— Бабушка Мальвина, а вы Флер не видали?
— Какая она душка в новом платье! Днем я ее видела. Она в город шла. Ну чисто принцесса! В наше время все женщины на принцесс похожи. В лепешку расшибаются, чтобы приодеться.
Абель и Беранжера пошли дальше.
— Откуда ты знаешь эту ведьму?
— Мальвина, правда, ведьма. Но только добрая.
— Чем она занималась, когда была помоложе?
— Сводничеством. Этим промыслом жил весь квартал.
Беранжера, когда была маленькой девочкой, и ее подружка Флер сиживали на коленях у этой нормандской Селестины. Каждая новая черточка приближала к Абелю волнующий, изменчивый облик Майи.
Они шли мимо красивых, запущенных, обреченных на слом домов XVII и XVIII веков. Виднелись внутренние дворы. Там бродили тощие псы и рылись в мусорных ящиках. Кое-где, точно нож в прогорклое масло, в старинный квартал врезалась новая улица. Из ресторана при гостинице «Золотая ручка», хозяином которой был соперник Йайя — Куба, неслась такая же надрывная музыка, а на дверях висело точно такое же объявление, которое так насмешило Абеля, когда он увидел его впервые: «Комнаты на месяц, комнаты на ночь». Да, Мамочка сразу сообразила, что уютней уголка не найдешь!
— Ты можешь мне сказать, что было у Жака с Флер?
— Я не ручаюсь. Это мое предположение, только и всего. Ты мне доверяешь? Не меньше, чем Валерии?
— В известном смысле даже больше. У тебя нет задних мыслей — как говорится, что на уме, то и на языке.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Валерия все время что-то выдумывает. А ты мне скажешь прямо! Ты не будешь ходить вокруг да около.
— Около нас колбасная — мне надо туда зайти.
Он остался ждать Беранжеру на самом ходу. Румяная, пышущая здоровьем женщина сказала громко, ничуть не стесняясь, на расстоянии одного метра от Абеля:
— Он того и гляди продавит мне кропать, вот свинство! Вообрази: мои семьдесят пять кило, да еще он!
На застекленных картинках изображалась охота на кабана. Из лавки пахло приперченным мясом. Беранжера быстро вернулась. Никаких следов! Некоторое время спустя на улице Монтуар она зашла в прачечную. Потом — в разукрашенный рыбный магазин с мозаичными изображениями лангустов, огромных омаров, тунцов, голубой макрели, крабов, морских пауков. От живой рыбы, от сардин, свежей сельди, мерлана, ската, от ракушек исходил резкий запах. И здесь ее не было. Абель загляделся на крупные розовые креветки, залюбовался их цветом, напоминавшим цвет кожи молодой девушки.
— Ты уже помирился с креветками?
Вот в этом она вся, чудная его Беранжера!
Абель шел куда глаза глядят и забывал обо всем на свете. Он кружил по средневековому городу и, едва зачуяв не тот воздух, — а это означало, что здесь проходит граница старого квартала, — с облегчением возвращался. Беранжера заходила в дома, сейчас же выходила и отрицательно покачивала головой. В конце Высокой улицы им ударили в глаза огни нового города. В вечеровом дыму их взору открылся широкий урбанистический пейзаж. Высился горделивый женский монастырь. В соборе зазвонили.
— Мы слишком далеко зашли. Я знаю, где это! Стерва Флер! Ну что бы ей прийти к Йайя! А тут вот бегай из-за нее, высунув язык!
Они прошли несколько шагов в обратном направлении, и Беранжера шмыгнула во двор. Две чахлые акации с уже пожелтевшими листьями росли около старинного, выкрашенного охрой особняка, железная ограда которого источала ржавчину. Пошел дождь — мелкий дождик, печальный, как уходящее время. Беранжера появилась в свету своих растрепанных рыжих волос, ярким пятном выделяясь на фоне темного коридора. Ее радостная, чистая улыбка не гармонировала со всем тем, что Абель несколько дней назад узнал об ее образе жизни. Она позвала его. Он пошел за ней, взобрался по винтовой лестнице и вошел в комнату с высоким потолком; лепной орнамент украшал только одну его половину — очевидно, прежде эта комната была разделена на две части.
— Так это вы тот самый канадец?
Флер весело несла роскошное бремя своих сорока лет; это была красивая блондинка с волосами цвета венецианских кружев, крепкая, гибкая, с тонкой талией, с округлыми полными плечами, с лицом, на которое наводило блеск и глянец несокрушимое здоровье, блондинка в духе Мамочки, но без тех ухищрений, к каким прибегают красотки, глядящие на вас со страниц американских иллюстрированных журналов.
— Что? Хороша Прекрасная Булочница? — обратилась к Абелю Малютка.
Прекрасная Булочница! Жак о ней много рассказывал. Но ведь Жак был хвастун. Абель уже в Кане случайно узнал у Вадбонкера, что пресловутую трубку, якобы родную сестру той, которую Дженнифер подарила Абелю, Жак просто-напросто купил. Да, купил. И навел Абеля на мысль, что Дженнифер питает слабость к Жаку. Эта ложь оттолкнула Абеля от Жака. Вообще он был тогда настроен против Жака, а Жак льнул к этому «коту» Симеону. Что касается Булочницы, то в их роте были такие, которые верили, и были такие, которые не верили. Абель не очень-то верил.