«Но тревога — неясная, непонятная — прочно поселилась с той поры в нашей квартире, — вспоминал Сережа. — То она возникала вместе с неожиданным телефонным звонком, то стучалась в дверь по ночам под видом почтальона или случайно запоздавшего гостя, то пряталась в уголках глаз вернувшегося с работы отца…»
Произошел арест. Гайдар нарочно рассказал, что случилось это днем, когда Сережа был еще в школе. Как выводили отца из квартиры, как сажали в «воронок», видел весь дом. А когда арестовывали мнимых врагов народа, увозили их ночью. Гайдар для чисто внешней маскировки как бы отделял одни события от других.
«Прощай! — думал я (то есть Сережа. — Б. К.) об отце (после суда. — Б. К.). — Сейчас мне двенадцать, через пять будет семнадцать, детство пройдет, и в мальчишеские годы мы с тобой больше не встретимся».
Жизнь загнала Сережу в угол. Рядом не оказалось ни одного человека, к которому можно было бы кинуться за помощью. И Сережа в минуту отчаяния воскликнул: «Будь проклята такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая трусливая мышь! Я так не хочу!»
Народная мудрость предостерегает: «В доме повешенного не принято упоминать о веревке».
Число осужденных и расстрелянных уже исчислялось в стране миллионами. А садистский ум Великого Инквизитора додумался до того, что суды и казни советские люди, «строители коммунизма», обязаны были встречать одобрением и массовым уличным ликованием.
Между тем, в повести «Судьба барабанщика» Сережа «такую жизнь» проклинал.
На самом деле «великую сталинскую эпоху» проклинал исключенный из большевистской партии писатель Аркадий Гайдар. С присущей ему дерзостью и бесстрашием он собирался перехитрить сверхбдительных сотрудников Главлита (так стыдливо именовали цензуру). Гайдар планировал печатать новую повесть в массовых изданиях для детей. Принадлежали эти издания Центральному Комитету ВЛКСМ.
Хитрость удалась. Положение спас внешний сюжет. Повесть выглядела, как история мальчика, который остался один, попал в дурную компанию, но осознал, что перед ним враги, и вступил с ними в неравный бой. Он защищал Родину.
Стараниями Боба Ивантера «Судьбу барабанщика» без проволочек разрешили печатать в «Пионере». Единственная проблема заключалась в том, что в журнале от сдачи рукописи в набор до появления номера проходило три месяца.
А слух о новой, приключенческой и остро патриотической повести Гайдара мгновенно разлетелся сначала по Москве, а там и по стране. Долго ждать выхода «Барабанщика» никто не желал. Прежде всего, комсомольское начальство. А поскольку выпуск всей печатной продукции для детей был отдан ЦК комсомола, то с полного согласия Ивантера был выстроен такой график обнародования «Барабанщика»:
• «Пионерская правда» (она самая оперативная, из номера в номер);
• «Пионер» (в двух или даже трех номерах);
• отдельная книга в Детиздате.
Тут же появились претенденты на художественное воспроизведение повести. О готовности читать «Судьбу барабанщика» заявило руководство детской редакции радио. Телевидения тогда еще не существовало. Детская радиоредакция была на весь Советский Союз одна. Чуть позднее предполагалось сделать инсценировку для очень популярного «Театра у микрофона». Это была уже редакция взрослая.
Большой отрывок «Барабанщика» попросил малоизвестный журнал «Колхозные ребята». А из Одессы пришла телеграмма-молния. Тамошняя киностудия была готова в ближайшее время приступить к съемкам одноименного фильма. Оплата за сценарий — по высшей категории.
Это был новый, беспистолетный вариант игры в «русскую рулетку», где все участники делали вид, будто не понимают, о чем реально идет речь в «Судьбе барабанщика». Десятки, а может, и сотни людей считали своим долгом помочь обнародованию повести Гайдара в бумажной, звуковой или кинематографической (как мы теперь говорим) версии. Все участники небывалой игры сознавали, чем они рискуют. Но риск их не останавливал.
«Пионерская правда» тем временем объявила: «Ребята, на днях мы начинаем печатать большую новую повесть. Какую? Это вы скоро узнаете. Следите за газетой».
Будто из суеверия газета не указала ни автора (хотя для рекламы его имя очень даже годилось!), ни название повести.
2 ноября 1938 года «Пионерская правда» опубликовала первые главы «Судьбы барабанщика». Под отрывком стояло: «Продолжение следует». Газета выходила три раза в неделю.
Назавтра тот же отрывок был прочитан по радио. Теперь уже диктор объявил: «Продолжение следует».
Взрослые рвали газету из рук детей.
Кто-то слышал первые главы «Барабанщика» по радио дома. Кто-то на улице. Тогда на фонарных столбах висели громадные репродукторы с раструбами. И люди плакали, стоя возле столбов.
И было от чего заплакать, когда артист читал по радио: «…Вбегая к себе во двор… громко отбивал я линейкой по ранцу торжественный марш-поход, когда всей оравой кинулись… мне навстречу (соседские ребятишки. — Б. К.), наперебой выкрикивая, что у нас дома был обыск и отца моего забрала милиция и увезла в тюрьму».
Об арестах и обысках (я уже говорил) тогда вообще не писали. Но поскольку аресты каждый день происходили, люди сообщали о них шепотом или даже иносказательно: «В соседнюю квартиру ночью опять приходили гости». Квартиры были коммунальные. В каждой комнате — семья. Ездить по ночам в одну и ту же коммуналку можно было долго.
А в «Судьбе барабанщика» об аресте отца было заявлено открытым текстом. Это воспринималось людьми как предвестие добрых перемен. Однако перемен не произошло. Продолжение не появилось.
Истинный смысл повести был разгадан. Точнее — подсказан доносом. Точным. Привычным. Профессиональным. Молниеносным. Быстро доставленным по хорошо известному адресу.
Доносы на Аркадия Петровича (в разной форме) поступали куда надо регулярно, лишь только выходила его новая книга. Такое уже случалось после выхода «Военной тайны» и «Голубой чашки». И вот теперь — сразу, нетерпеливо, после опубликования самых первых глав «Барабанщика» в «Пионерской правде». Некто завистливо, ненавидяще, мстительно отслеживал каждый шаг «баловня судьбы» Аркадия Гайдара.
Повесть тут же была запрещена. В «Пионере» и Детиздате в мгновение ока рассыпали набор. И не только «Барабанщика» — всех книг Аркадия Петровича, которые находились в производстве. А рассказы и повести Гайдара выходили непрерывно, как автомобили на фордовском конвейере. Их тут же раскупали — такова была душевная потребность в этих книгах у советских детей.
В Одессе прервали съемки фильма и телеграфировали Гайдару о необходимости без промедления вернуть аванс. Беспардонность объяснялась просто: студия опасалась, что, помешкав, она уже никогда не получит деньги обратно…
Никто не сомневался, что дни Гайдара сочтены. В библиотеках, не дожидаясь указаний, стали снимать с полок «РВС», «Школу», «Военную тайну» и «Дальние страны». Книги сжигали прямо во дворах.
Мне рассказывал Рувим Исаевич Фраерман: Гайдар сам ходил по детским библиотекам. Бывал и в тех, где его знали, куда еще недавно приглашали выступить перед ребятами. Аркадий Петрович говорил, что ему нужно срочно произвести правку для нового издания, просил на полчаса «Школу» или «Военную тайну». Библиотекари, не подымая глаз, отвечали, что все его произведения на руках.
Однажды он пришел в читальный зал. Здесь литературу на дом не давали. Поэтому и книги Гайдара должны были оставаться на месте. Аркадий Петрович попросил разрешения просмотреть «Школу» и «Военную тайну». Пожилой библиотекарь рабоче-крестьянского происхождения по-большевистски прямо заявил:
— Этот Гайдар оказался врагом народа. Проводил диверсионную работу среди наших детей. Он арестован. Его книги мы сожгли… А вы, гражданин, собственно, кто такой будете? Почему вас эти диверсионно-вражеские книги так интересуют? Предъявите документик. Или я вызову милицию.