— Ну конечно, — доброжелательно сказал Леопольд, закуривая.
— Как там в свободной зоне? — спросил Чай.
— Чудно!
— Ах, гады!..
— Помолчите, личность, — сухо оборвал его Чай. — Расскажите нам, пожалуйста, Оно, о политической системе в свободной зоне.
— Я не помню. Там очень солнечно. Там везде солнце. Я не знаю системы. Мне надоело, я теперь здесь.
— Поразительно!.. — воскликнул Чай.
— Я думаю, гостю нужно немного рассказать о нашей оппозиционной компании… — вмешался в беседу назвавшийся Якубом. — А то ему будет непонятно…
— Конечно! — радостно поддержал это предложение Семен Вельш. — Слушайте, личность.
— Наша оппозиционная компания существует для борьбы с тиранией Артема Коваленко. Как вам известно, Артем Коваленко — Первый Консул парламента тоталитарной зоны, а фактически — единый диктатор и царь здесь. Мы ненавидим такое положение дел и хотим свергнуть его власть, чтобы установить справедливую демократическую республику, в которой свобода будет осуществлена не на словах, а на деле…
— Я протестую!!! — вдруг громко завопил Эрия, захлопав в ладоши. — Прекратить агитацию!..
— Ну, будет вам, — мягко проговорил Вельш, сделав успокоительное движение рукой. — Я все расскажу. Видите, уважаемый Миша, какую бурную реакцию вызывают мои невинные слова у члена нашей компании. Вас это, конечно же, должно удивлять. А все дело в том, что наша компания делится на две микрофракции. Я и Леопольд — в одной из них, а Аркадий и Артем — в другой. Что же касается Ольги Викторовны, то ей все равно; она представляет из себя наиболее радикальную часть компании; единственное, чего она хочет — это немедленно убить Артема Коваленко, а что будет дальше — плевать. Для этого она тайком мастерит арбалет…
— Вот чертеж! — крикнула Ольга Викторовна, показывая на свою грудь. — Он здесь! Я не отдам! Я построю арбалет и кончу этого гада! А вы тут спорьте и говорите…
— Тихо, тихо, — вежливо сказал Вельш, продолжая. — Итак, если рассмотреть наши две микрофракции, то объединяет их только одно — стремление свергнуть власть Коваленко. Во всем другом мы — непримиримые враги. Я и Леопольд хотим после удачи нашего бунта провести всеобщие выборы и начать меры, которые приведут к созданию свободной парламентской республики…
— Долой!!! — заорал Эрия, топоча ногами.
— Постойте. А Аркадий и Артем считают, что диктатура Коваленко недостаточно деспотична и зла, и поэтому они хотят после победы установить гораздо более ужасную тиранию, в результате которой большая часть жителей сгноится в тюрьмах и будет казнена.
— Ура, — сказал Эрия.
— Подождите. Надо сказать вам честно, Мишенька, что в их воззрениях есть своя правда; ведь Артем Коваленко — по-настоящему гениальный и великий правитель.
— Долой! — крикнул Эрия.
— Спокойно. Несмотря на то что у нас тоталитарная зона, а значит — ужасный, несвободный образ жизни, все совершается в полном согласии с законами.
— Вот это и плохо, — радостно заявил Эрия.
— Тихо. Это как раз хорошо. Другое дело, что законы чудовищны, и мы ставим своей целью введение новых, мягких законов. Ведь это просто кошмар, когда за кражу расчески из внутреннего кармана ефрейтора полагается отрубание двух ног и полового члена…
— Это оригинально! — воскликнул Эрия, — Приятно!
— Тссс. Возможно, вы правы — я же говорил, что у вас есть своя правда — но вы хотите, чтобы такие наказания совершались еще и просто так, ни за что!.. Как же жить в таком мире? Как же радоваться, любить, верить, ждать? Если я, предположим, буду работать честным жителем, потом выйду с женой и детьми на бульвар, куплю пышную булочку, вспомню свою жизнь, обрадуюсь собственной правомерности и дисциплине, скажу дочке «у-тю-тю», зачмокав губами, а меня возьмут и тут же колесуют? Что это за реальность? Это не удовольствие, это просто какой-то бред!
— Это бесподобно! — проникновенно крикнул Эрия. — Это просто экстаз, восторг, шедевр!.. Разве вам не скучно жить на манер заведенного автомата, по уже известным и надоевшим нравственным, религиозным, общественным и психическим законам? Разве не ужасен и противен застойный и грубый детерминизм? Разве не лучше гибкая, открытая, полная неожиданностей и подлинных тайн, реальность? Когда вы залезаете во внутренний карман к ефрейтору, зная то, что вас ожидает после этого, разве это не скучно? Да, вы будете считать наказание несправедливым, чрезмерно жестоким, но какая разница? Вы были готовы к нему, вас не ожидает ничего нового; и в момент смерти никакие откровения не посетят ваш механистичный дух, кроме мерзкого осознания почти школьной картины мира, в котором все соответствует всему, и нет места для творчества, интересных случайностей и секретов! Жизнь при Коваленко — это не жизнь, а прозябание; вы ведь не глупец, и прекрасно понимаете, что вас не устраивает только более сильная степень того же самого устройства, основы которого одинаковы и здесь и там; мне же и моей микрофракции не нравится именно само это устройство — совершенно заорганизованное и примитивное. Разве это подлинный тоталитаризм? Настоящий тоталитаризм — это свобода, открытость; это неожиданность, поиск, многообразие. В нем может быть все, любые взлеты и падения. Да, вас могут колесовать во время прогулки с семьей /хотя, это прекрасное завершение подобной жизни!/, но вас могут и помиловать после ужасных гадостей и преступлений; и не только помиловать, но и поставить во главе науки, искусства и юриспруденции! Разве это не кайф? Проклятый Коваленко не дает распоясаться; чертов законник, он никогда еще не отошел от своих установок. Разве это правитель? Это дерьмо. Ничего, мы свергнем его и устроим тут кровавую баню. Это будет восхитительно! Что касается вас, то вы можете уже, сейчас уйти в свободную зону, где вы получите уже сейчас то, что. хотите здесь. Не нравится, уходите! А мы с Аркадием останемся. Я сказал.