— А ты о Степане Кондратьиче, слыхал, — вмешался в разговор другой кондуктор, — вот как раз на Окуловке, о которой господин заговорил, какой-то бывший служащий здорово деньги тратит, кутит.
— Кто такой? — равнодушно спросил Назаров, хотя сердце его так и запрыгало.
— А вот этого, господин, не сумею вам сказать. Я от служащих других это слышал. Рассказывали они, будто этот человек прежде кем-то служил при станции, а потом его уволили. Удивительное дело! И откуда только люди столько денег берут, что по трактирам, да по девицам гуляют? Тут вот работаешь, а только-только семью прокормишь…
Разговор прекратился. Этот счастливый случай укрепил Назарова в еще большей уверенности, что розыски, предпринятые для поимки преступника, направлены по верному пути. Он сгорал от нетерпения скорее прибыть на станцию Окуловка и начать облаву на хищного двуногого зверя. Жар ищейки-охотника проснулся в нем и овладел им с победной силой. Назарову казалось, что поезд тянется особенно медленно. Вот наконец, слава Богу, выкрик кондуктора:
— Станция Окуловка, поезд стоит три минуты!
Был восьмой час вечера. Темная январская ночь, казалось, трещала ледяными иглами лютого мороза. Темный фон ночи несмело прорезывал свет станционных фонарей. Желтовато-красное пламя керосиновых ламп выхватывало из тьмы близнаходящиеся предметы.
На станции сразу все оживилось: пробегали, отдавая приказания, служащие станции, появился станционный телеграфист, забегали багажные кондуктора, раздался стук молоточка о колеса вагонов.
Назаров стоял на платформе станции и нетерпеливо ожидал отбытия поезда. Вот раздалась трель оберкондукторского свистка, глухо в морозном воздухе прохрипел паровозный гудок, и поезд, громко дыша, медленно стал уходить.
Назаров поспешно подошел к начальнику станции:
— Вы начальник станции?
— К вашим услугам.
— Прошу вас в вашу комнату. Я агент сыскной полиции. Необходимо сейчас же переговорить по крайне важному делу.
Придя в кабинет начальника станции, Назаров рассказал ему, в чем дело, и попросил помочь ему в розысках.
— Все, что могу… располагайте мной, — проговорил взволнованный начальник станции.
— Видите ли, господин Бринкер, в этом деле необходимо соблюдать величайшую осторожность. Надо, чтобы Михайлов….
— Их двое: один — Иван Михайлов, бывший стрелочник, ныне уволенный, а второй — брат его, Федор, служащий в трактире.
— Прекрасно. Надо, чтобы они не узнали о готовящейся на них облаве. Поэтому я выработал такой план: прежде всего я, конечно, обращусь к содействию полицейской власти, приглашу ее для помощи. Затем вот что: не можете ли вы указать мне из числа ваших служащих какого-нибудь честного, осторожного, осмотрительного, словом, верного и надежного человека, который знал бы и в лицо, и местожительство Михайлова?
— Могу вам порекомендовать Лукинского, — ответил Бринкер. — Он старший стрелочник Окуловки, за его добросовестность я ручаюсь.
— Прекрасно. В таком случае будьте любезны послать за ним, а я немедленно распоряжусь о вызове станового пристава. Вы позволите мне послать за ним вашего жандарма?
— О, пожалуйста…
Назаров черканул несколько слов на карточке приставу, приглашая его сейчас же явиться с чинами полиции, и через минуту жандарм полетел к нему.
Между тем на станцию явился Лукинский, так хорошо аттестованный начальником станции.
— Ты знаешь, любезный, Михайловых, и особенно Ивана Михайлова? — спросил Назаров, внимательно вглядываясь в малосимпатичную наружность старшего стрелочника.
— Как не знать, ваше благородие… Он ведь служил у нас… Пустой человек, а только, ваше благородие, явился он три дня тому назад из Питера и больно много денег с собой привез. Золотые монеты у него объявились и вещи разные. Фу-ты, батюшки, денег-то сколько! Как приехал и давай кутить с братом своим, Федором. Дым коромыслом.
— Где же кутили они?
— А в трактире Сметаниной.
— Скажи, Лукинский, как ты думаешь, где они теперь должны быть? — спросил Назаров.
— Да где же им быть, кроме трактира?.. Наверное, там.
Назаров еще раз тихо обратился к начальнику станции с вопросом, можно ли довериться Лукинскому.
— Говорю вам, господин агент, — ответил Бринкер, — я за него ручаюсь.
— Ну, Лукинский, так ты вот что сделай: отправляйся сейчас же и разыщи, где находятся Михайловы. Если их нет в трактире, то ищи в другом месте. Но помни: ни единым словом не проговорись им о том, что их ищут! Слышишь?
— Слышу, ваше благородие, будьте спокойны… Сам понимаю.
— И как только ты их найдешь, сейчас же беги сюда! Не мешкай, время дорого. Ну, ступай.
Прошло около получаса, в течение которого Назаров с нетерпением поджидал прибытия местной полицейской власти.
И вдруг произошло то, чего Назаров и, думается, сам начальник станции ожидали менее всего. Произошло нечто водевильное, которое было бы смешно, если бы не было столь грустно… и нежелательно.
Лукинский возвратился на вокзал еле держась на ногах, до такой степени он был пьян. Он шатался из стороны в сторону, язык его совсем заплетался!
— Однако хорошо вы знаете тех людей, которых рекомендуете и за которых вполне ручаетесь! — с негодованием обратился Назаров к сконфуженному и перепуганному начальнику станции. — Знаете ли вы, что благодаря этому весь успех поимки предполагаемых убийц может свестись к нулю?
— Простите, — бормотал Бринкер, — я его никогда не видел пьяным. Экий мерзавец!
— Ты что же это, любезный, нализался раньше времени? А? Обрадовался чему? — напустился на него Назаров. — Ну, говори: отыскал Михайловых?
— О… от… отыскал, — еле пробормотал «примерный» старший стрелочник.
— Где же они?
— В трактире.
— В каком?
— В трактире… говорю вам, в трактире…
Как раз в это время прибыл и пристав 3-го стана Крестецкого уезда, коллежский секретарь Краснов всего с одним десятским.
— Неужели у вас нет еще полицейских служителей? — обратился Назаров к приставу. — Помилуйте, что мы будем делать с одним десятским? Придется, быть может, устраивать засаду, а то и силой забирать этих молодцов… Где же другие? Где урядник?
— А черт их знает, где их нелегкая носит! — буркнул пристав.
Взять жандарма со станции было нельзя, так как сейчас должен был прибыть поезд.
— Нечего делать… времени терять нельзя, тем более что этот Лукинский мне очень подозрителен. Кто его знает: очень просто, что предупредил Михайловых. В путь, господа! — воскликнул Назаров.
Шествие, состоящее из пристава, начальника станции, Лукинского, десятского и Назарова тронулось с вокзала. Когда эта процессия вышла с вокзала, она очутилась в полнейшей тьме. Не было ни луны, ни звезд, ни… фонарей.
Богом спасаемая Окуловка совсем потонула в морозной тьме.
— Далеко до трактира Сметаниной? — спросил Назаров.
— Нет, близко… — ответил пристав.
После бесконечных переходов то вправо, то влево Назаров увидел деревянное здание, довольно ярко освещенное. Это и был трактир Сметаниной.
— Вот что, господа, вы останьтесь здесь, у дверей, так как ваше появление может спугнуть Михайловых, а я войду в трактир один, с этим пьяным дураком. Как только я свистну — спешите ко мне.
И сказав это, Назаров, пропуская вперед себя Лукинского, смело вошел в гостеприимное заведение Окуловской купчихи. Обычная обстановка захолустных трактиров. Столы, покрытые красными скатертями, колченогие стулья, буфет-выручка, клубы дыма от махорки и дрянного табаку, нестройный гам от многих голосов и отвратительный, удушливый воздух, пропитанный винным и пивным перегаром.
— Где же Михайловы? Которые? Указывай! — прошептал Назаров, сжимая руку старшего стрелочника.
Лукинский выдернул руку и пьяным голосом, заикаясь, дерзко проговорил:
— А я почем знаю… Никаких Михайловых тут нет… Ничего не знаю.
— А… вот что! — воскликнул нерастерявшийся Назаров.
И, выхватив свисток, он протяжно свистнул. Почти немедленно в трактир вошли пристав, десятский и начальник станции.