Члены первых ступеней не имеют никаких прав, даже права представления (?) других членов; они обязаны свято хранить свою тайну, терпеливо, в духе покорности и веры дожидаться очереди и всегда быть готовыми к минуте действия.
Им неизвестны не только состав союза, но даже и состав комитета, к которому они приписаны, а также имя того начальника, от которого они получают непосредственное приказание.
Им известна печать своего округа, полученные приказания за этой печатью они немедленно обязуются беспрекословно исполнить, и это делается по отношению их только по истечении известного срока; в первое же время предпринять то, что нужно, или что-либо сообщить — передается через того члена, которым был рекомендован находящийся на испытании.
Сверх того членам союза запрещается вступать во всякое другое тайное общество, зато никто не мешает им образовать отдельную и независимую сферу действия.
Каждый из членов может выведывать мысли своих знакомых, которые найдет достойными этого, и приобретать их содействие в решительную минуту.
Таким образом, от этих членов союз имеет двойную выгоду: они действуют активно, и они уже подготавливают горючие элементы из состава населения для общего дела революции.
В виде исключения в члены первой категории допускаются иногда и женщины. Нравственная сила союза — агитация.
Агитация есть прямая обязанность каждого члена революционной ассоциации, независимо от того, к какой бы он степени посвящения ни принадлежал.
Руководители агитации — суть агитационные комитеты, состоящие в ведении каждого из верховников.
Эти комитеты посредством своих эмиссаров знакомятся с требованиями, нуждами и желаниями наблюдаемого им сословия, составляют инструкции, рассылаемые центральными комитетами для руководства всем посвященным членам союза.
Так, составив себе ясное понятие о желаниях, требованиях, симпатиях и антипатиях старообрядческих толков, агитационный комитет действует обещаниями даровать раскольникам полную свободу вероисповедания и право свободной проповеди своего учения, учреждения метрополит во Владимире и устройства собора в Москве, отмену паспортов, уничтожение (?) идеи о божественном праве царя (который, если останется царствовать, будет именоваться не царем «Божьей милостью», а царем «воли народной»). Органом агитационного комитета служит газета «Вече».
В этом же духе, с указанием на существующее зло от пра-вительственного режима в настоящем, с допущением всевозможных клевет на монарха и правительство, с обещанием благодетельных и широко либеральных реформ в будущем должны, по уставу союза, действовать и все остальные агитационные корпорации, учитывая тот факт, что недовольство государственным строем пустило глубокие корни в современное общество, в самых широких слоях населения, вполне ныне дозревшего до ясного понимания гнетущих его злоупотреблений на почве всякого рода правительственных мероприятий.
В. Шевляков
ПО РАССКАЗАМ БЫВШЕГО НАЧАЛЬНИКА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ И. Д. ПУТИЛИНА
Дореформенная полиция, по словам Путилина, была курьезна. Иван Дмитриевич знал ее хорошо, так как в ее составе начал свою деятельность. Продолжительное время служил он квартальным в самом бойком — Апраксинском — околотке и долго пребывал под начальством знаменитого Шерстобитова, когда-то наводившего страх и ужас на обывателей своего участка и в особенности на так называемый подпольный элемент. Шерстобитов пользовался славой искусного сыщика, и в уголовной хронике Петербурга имя его занимало видное место…
Нрав всякого полицейского прежних времен был необычайно крут. Будто нарочно, словно на подбор, полиция набиралась из людей грубых, деспотичных, жестоких и непременно тяжелых на руку. В квартале царил самосуд безапелляционный. От пристава до последнего будочника включительно всякий полицейский считал себя «властью» и на основании этого безнаказанно тяготел над обывательскими затылком и карманом.
На первых порах своей службы Путилин проявил было гуманное обращение с посетителями «полицейского дома», но своевременно был предупрежден начальством, внушительно заметившим ему:
— Бей, ежели не хочешь быть битым!
Новички недоумевали, но, будучи в небольшом чине, протестовать не осмеливались.
«Начальство» так мотивировало необходимость кулачной расправы:
— Кулак — это вожжи. Распусти их, и лошади выйдут из повиновения. Отмени сегодня кулак, и завтра тебя будет бить первый встречный. Нас только потому и боятся, что мы можем всякому в любое время рыло на сторону свернуть, а не будь этой привилегии — в грош бы нас не стали ценить, тогда как теперь ценят целковыми.
Последняя фраза имеет глубокий смысл. Действительно, в старину обыватели оценивали работу полиции денежными знаками. Взяточничество было развито до крайних пределов. Взятки брались открыто, бесцеремонно и почти официально. Без приношения никто не смел появляться в квартале, зная заранее, что даром ему ничего не сделают.
Относительно приношений предусмотрительные полицейские придерживались такого мнения: «Копи денежку на черный день. Служба шаткая, положение скверное, доверия никакого. Уволят, и пропал, коли не будет сбережений. Ведь после полицейской службы никакой другой не найдешь, поэтому заблаговременно и следует запасаться тем, “чем люди живы бывают”».
В этом сказывался весь полицейский с неизбежным «черным днем». Свою службу он не осмеливался называть беспорочной и поэтому никогда не рассчитывал на долгодействие своего мундира. Он ежедневно ожидал увольнения, темным пятном ложившегося на всю его жизнь. У отставного полицейского уже не могло быть никакой служебной перспективы. Для него все потеряно, ему не поручат никакой должности, не дадут никакого заработка, инстинктивно опасаясь его. Всякий рассуждал так: «От такого “искусившегося” человека можно ожидать всего».
Вот какова была репутация всего состава дореформенной полиции, о которой, слава Богу, остались лишь только смутные воспоминания.
Путилин уморительно рассказывал, как в старое время в квартале производился обыск вора, пойманного с поличным.
Являются понятые, потерпевший.
— Ах ты, негодяй! — грозно набрасывается на мошенника некий пристав. — Воровать?! Я тебя в остроге сгною!.. В Сибирь законопачу! Каторжной работой замучу! Я тебе покажу!!! Эй, сторожа, обыскать его!
Ловкие и привычные держиморды с опереточным рвением накидываются на преступника и начинают шарить в его карманах, но после тщательного обыска у заведомого вора ничего не находится. Сторожа успевают искусно перегрузить из его карманов в свои все, что могло бы послужить уликой.
Потерпевший удивленно пожимает плечами, вор же принимает победоносный вид.
Пристав выдерживает томительную паузу, уничтожающим взглядом смеривает с головы до ног потерпевшего и спрашивает его, отчеканивая каждое слово:
— Вы продолжаете поддерживать обвинение?
— Конечно… но, странно… куда он успел спрятать… я видел собственными глазами…
— Гм… но мне еще страннее, как вы решаетесь обзывать поносным именем того, который перед правосудием оказывается невиновным?
— Но ведь я собственными…
— Ах, что вы меня уверяете! — нетерпеливо перебивает пристав оторопевшего заявителя. — Мало ли что может показаться! Вон мне тоже показалось, что ваше заявление правдоподобно… Я вам должен заметить раз и навсегда, что в моем околотке воровства не существует. Однако я должен снять с вас показания и обнаружить на всякий случай вашу личность. Потрудитесь пройти ко мне в кабинет.
В кабинете разговор был другого рода.
— Ты оклеветал невинного человека, — мгновенно менял тон пристав. — Он тебе этого не простит. Ты надругался над его честью и за это жестоко поплатишься…