Стенхэм вяло слушал болтовню Мосса. Всякий раз, когда двое англичан разговаривали в его присутствии, он чувствовал — разумеется, достаточно безосновательно, — что ему очень деликатно не дают принять участие в их беседе. Кроме того, поскольку он сам первый свел Мосса с семейством Си Джафара, он не мог одобрить намерения Мосса подтолкнуть старика к сводничеству. Тем не менее, рассказы Мосса никогда не были откровенно скучны, так как всегда следовали четко выверенной схеме. Так что волей-неволей он продолжал слушать. Внезапно, прежде чем история успела подойти к концу, он понял, чем все обернется. «Моя новая модель — чудовище!» — припомнилась ему утренняя записка Мосса. А вслед за ней и согбенный уродливый старец, которого он повстречал во дворе гостиницы. Почувствовав нечто вроде восхищения Си Джафаром, Стенхэм ухмыльнулся. Мосс взглянул на него с упреком.
— Злодей! — воскликнул он. — Не вздумайте испортить мне весь эффект!
— Ладно. Извините. — Стенхэм решил больше не смеяться вслух и сидел, просто улыбаясь. История закончилась точь-в-точь, как он и предвидел: старец и оказался моделью, которую прислал Си Джафар.
— Бесподобно, — сказал Кензи.
— Мне это кажется вполне цивилизованным развлечением, — сказал Стенхэм. Ему не хотелось, чтобы между Моссом и Си Джафаром разгорелась вражда: здесь, где круг знакомых и без того крайне узок, любая распря могла до крайности осложнить жизнь. — На самом деле это всего лишь шутка, но в тысячу раз более тонкая, чем наши, вам так не кажется?
— Нет, — возразил Мосс, поворачиваясь в кресле и ища взглядом официанта. — Мне это представляется больше, чем шуткой. Они ведь, знаете, никогда не шутят. Похоже, это было задумано как решительный отпор. Но в том-то все и дело: вы можете ломать себе над этим голову еще лет десять и так ни к чему и не придете. В следующий раз, когда мы повстречаемся, старая лиса будет держаться невинно, как новорожденный младенец. И ничего с ним не поделаешь. Должен сказать, все это довольно изнурительно.
— Но вот что больше всего забавляет меня, — не сдавался Стенхэм, — так это нотка безумия, которую они способны привнести во что угодно, не успеешь и глазом моргнуть. Помнится, однажды я столкнулся с владельцем гостиницы в медине и остановился на минутку поговорить с ним. Вы ведь знаете, я никогда не захожу в контору, а потому мы встречаемся только где-нибудь на улице, а такие встречи, само собой, располагают к небольшим рассуждениям о погоде. Именно этим мы и занимались, как вдруг подходит некий вполне респектабельный господин и говорит по-французски: «Pardon, messieurs, насколько могу судить, вы беседовали о янтаре. Позвольте поинтересоваться, о чем шла речь: об обработанном янтаре или янтаре в его природном виде?» Ну, что вы на это скажете?
Похоже, Мосс не увидел никакой связи между своей историей и тем, что произошло со Стенхэмом.
— Да, действительно, что? — рассеянно ответил он, снова вертя головой в поисках официанта.
В дальнем конце сада распахнулась калитка, и день, и весь сад внезапно приобрели какой-то новый смысл, пока девушка стремительно сбегала по ступенькам. Все, что мгновение назад представляло завершенный в себе космос, вдруг отступило на задний план, превратилось в декорацию, на фоне которой отныне предстояло перемещаться главному персонажу. Ей было немногим более двадцати, и одета она была в белую шелковую блузку и белые брюки. Мужчины встали, когда она приблизилась к ним, легким шагом огибая столики и кресла.
— Очаровательна, — пробормотал Мосс, но так тихо, что его практически никто не услышал.
Она принадлежала к той счастливой породе женщин, которые могут быть уверены в своей привлекательности при любых, даже самых неблагоприятных обстоятельствах; ее манера держаться и походка ясно давали понять, что она это знает. Кроме того, Стенхэм почувствовал, что она считает это настолько очевидным, что не придает этому особого значения. Когда она подошла, он еще раз мельком взглянул на пронизанную солнцем, колышущуюся под ветром листву. Потом услышал, как Кензи произнес: «А это ваш соотечественник, мистер Стенхэм. Мадам Вейрон».
Официант, появившийся в саду вслед за женщиной, в первые минуты разговора держался позади, на почтительном расстоянии. И снова Мосс подозвал его и нетерпеливо потребовал накрыть стол.
— Если я заставила вас ждать, — сказала мадам Вейрон, — то вините во всем этот город. Вряд ли для вас это будет внове, но я начинаю бродить по этим суксам и просто не могу остановиться. Они завораживают.
— Такое не может надоесть, — заверил ее Стенхэм. — По крайней мере, тем, кому это нравится. Но нравится, разумеется, не всем.
Мадам Вейрон облокотилась о столик и наклонилась вперед.
— Нет, правда, неужели кто-то способен не любить этот город?
— О, поверьте, очень многие! — рассмеялся Кензи. — Так или иначе, его не отнесешь к числу излюбленных туристами мест. Когда впервые попадешь в него, он, я бы сказал, несколько подавляет.
Мадам Вейрон призадумалась, серьезное выражение лишь подчеркнуло ее красоту.
— Подавляет? Да, конечно. Но разве нам всем не хочется время от времени ощутить себя подавленными?
— Разумеется, — согласился Мосс. — Если ненадолго, то в этом даже есть своя приятность. Но как только перестаешь благоговеть перед лабиринтами улиц или нетронутой законченностью средневекового уклада, даже если в подобном городе обнаружатся еще какие-то привлекательные стороны, он неизбежно утрачивает свою способность подавлять и становится просто-напросто чертовски скучным, так мне кажется. Поэтому-то туристы приезжают сюда на денек-другой и едут дальше. И, признаюсь, я им премного за это благодарен.
— Ну ладно, — вдруг сказала она как-то очень запросто, по-американски (по мере того как она говорила, Стенхэм подмечал эти нотки — напоминание о той части света, где она выросла и где сложилась ее речь), — я пробыла здесь три дня и, надеюсь, вы поверите мне, если я скажу, что думаю, — а я действительно так думаю — что обнаружила в этом городе достаточно неприглядных сторон, чтобы зачислять меня в безоговорочные поклонницы Феса. — Сложив руки на груди, она вся как-то ссутулилась, точно маленькая девочка. — Это так захватывающе! — Из кармана брюк она вытащила пачку «Каса Спорт».
— Лучше возьмите вот эти, — сказал Кензи.
Она яростно замотала головой.
— Нет, нет. Мне нравится черный табак. Он здесь очень к месту. Стоит почувствовать его вкус, и я сразу вспоминаю здешние запахи — как пахнет кедр, мята, фиговые пальмы — и все остальные дикие, чудесные запахи. Дома, в Париже, я всегда курила «Голуаз», но эти — совсем другое дело. Совершенно иной вкус. — Сделав пару затяжек, она повернулась к Кензи. — Должна вам кое в чем признаться. Я отругала провожатого, которого вы мне подыскали, и сама наняла другого — он хоть, по крайней мере, может нормально ходить. Ваш старина Санта-Клаус никак не мог за мной угнаться. Вечно тащился где-то за милю сзади, отдувался и таращил глаза, как безумный. Короче, он меня возненавидел. Мне пришлось от него отделаться.
Вид у Кензи был недовольный, но он ограничился тем, что сказал:
— Вот как? Смотрите, вам следует быть осторожней.
Мадам Вейрон взглянула на Стенхэма, ища у него поддержки.
— Вы тоже так считаете, мистер Стенхэм? Мне говорили, вы знаете это место вдоль и поперек, а жителей видите насквозь.
Стенхэму не захотелось пикироваться с Кензи из-за того, что тот представил его таким всезнайкой.
— Девушке лишняя осторожность не повредит, — с усмешкой ответил он.
— А вы, мистер Мосс, что скажете? — продолжала мадам Вейрон, явно забавляясь этой игрой.
— О, я думаю, что если это профессионал, то на него вполне можно положиться.
— Нет. Я спрашиваю в принципе. Вы думаете, мне одной опасно бродить по городу?
— Видите ли, в старые добрые времена это было очень тихое место, но теперь, конечно… Они действительно-страшные фанатики.
— Вы просто шайка старых ворчунов, — жалобно произнесла мадам Вейрон.