— Поэтому мы с миссис Крус, — сказал Туро, — как только услышали, что найден потайной ход, сразу же вспомнили о той корзине с розовыми лепестками, которую видели в алтаре еще в ноябре.
— Вы тогда говорили кому-нибудь о ней? — спросил Джек.
Они переглянулись.
— Нет, — ответила миссис Крус. — Хоть я и неверующая, я стараюсь не задевать чувства тех, кто искренне верит. Мы просто-напросто оставили корзину там, где нашли. Но сегодня утром, услышав, что мисс Ли всех расспрашивает, я подумала, что ей интересно будет узнать об этом.
— Спасибо, — холодно поблагодарила мисс Ли.
— А как поживает наш дорогой господин мэр? Надеюсь, он не забыл, что нам нужна новая крыша?
— Опять, миссис Крус? Представить себе не могу, что вы тут делаете на своей крыше? Танцуете на ней?
— Ха-ха! Очень смешно, мисс Ли. Нет, мы специально протыкаем ее метлами.
Зазвенел звонок.
— Боюсь, мое время истекло, — сказала миссис Крус. — Нет ли у вас еще вопросов?.. Тогда всего вам доброго. Мои наилучшие пожелания господину мэру. Туро, ты не покажешь мисс Ли, в каком ужасном состоянии наши туалеты?..
Орда продавцов мороженого и сладостей уже убралась из школьного двора. У Джека снова замерло сердце, когда Туро остановился возле ворот, и явно не только для того, чтобы вытереть пот с лица.
— Мисс Ли, мистер Энсон, я не хотел говорить при матери, но, пожалуй, сказать все же следует. В ту ночь, в субботу, приезжал еще один человек. Мы об этом помалкивали, потому что ему и так из-за нас достается. Правда, когда достается нам, он не колеблясь приходит на помощь. Но когда дело касается молодежных группировок, он предпочитает держаться в тени.
— Сенатор Алекс Мансано, — сказал Джек.
— Да. Это была его белая машина.
— Когда он приехал?
— Около двух часов. У меня и еще двух парней было дежурство с часу до двух — мы сменили отца Грегги и его приятеля.
— А они остались или уехали?
— Уехали. Я с ребятами после их отъезда пошел в часовню, и под самый конец нашего дежурства появился сенатор Алекс Мансано. Он был один, привез цветы. Мы посидели там, поговорили о Роммеле — он его тоже знал, — а потом мои напарники вспомнили, что пора будить следующую смену. Но сенатор Мансано сказал, что не стоит их, бедных, беспокоить, раз уж они спят, он сам подежурит. Я решил посидеть с ним за компанию, но все время клевал носом — так хотелось спать, и он сказал, чтобы я пошел прилег. Я устроился в джипни и заснул, но ненадолго. Когда я проснулся, то посмотрел на часы — было почти четыре утра. Я опять пошел в часовню. Сенатор Мансано все еще был там, у гроба, один. Мы немного поговорили, потом он сказал, что ему пора ехать. Я проводил его до машины, и он передал мне конверт для мамы. Когда он уехал, я разбудил наших и сообщил им, что он был здесь, и мы условились молчать, хотя сам он не просил об этом. К тому времени почти все уже встали и снова собрались в часовне. Было пять часов. В конверте для мамы была тысяча песо. Я, когда отдавал ей деньги, сказал, что это от одного из сочувствующих, который предпочел остаться неизвестным.
— Господин мэр, — сказала мисс Ли, — дал безвозмездно две тысячи песо, помимо оплаты всех расходов на лечение Роммеля.
— А он был у гроба? — спросил Джек. — Я имею в виду господина мэра.
— Он заезжал в первую ночь, — ответила мисс Ли. — В субботу он не мог приехать, потому что в мэрии был грандиозный праздник цветов. Видели бы вы, какой бал! А в полночь — великолепное шествие, и в роли пастушек — девушки, работающие у нас в муниципалитете. Я была Юдифью. На мне было белое платье, забрызганное кровью, а в руках я несла меч и голову — ту самую, отсеченную[92].
— Должно быть, выглядели вы потрясающе, — сказал Джек.
— После этого мы еще танцевали до рассвета, а затем господин мэр пригласил нас всех на завтрак к себе домой. Мы как раз завтракали, когда господина мэра известили о том, что в пещере найдена мертвая американская девушка.
— Я тоже помню. — сказал Туро. — Мы тогда еще ждали в часовне священника, он должен был прийти отслужить заупокойную мессу, и вдруг все баррио высыпало смотреть на мертвую девушку в пещере. Странно, правда? Они ведь дружили с Роммелем, и вот в одно и то же утро мертвые лежат почти рядом друг с другом.
— Их разделял только потайной ход, — сказал Джек. — А с алтарем в то утро все было в порядке? Я хочу сказать — тебе не показалось, что в него кто-то лазил?
— Нет, алтарь был в полном порядке. Мистер Энсон, мне не следовало говорить о сенаторе?
— Думаю, следовало, Туро.
— Надеюсь, это не доставит ему больших неприятностей… Но я сейчас же сообщу ему, что сказал вам.
И, попрощавшись, юноша с озабоченным видом заторопился прочь.
— Вы думаете, это сенатор тайком переправил девушку в пещеру? — спросила мисс Ли.
— Очевидно, да. Либо он, либо отец Грегги. Только у них была возможность сделать это.
— Нет, мистер Энсон. Вы помните, Туро сказал, что он проводил сенатора к машине, когда тот собрался уезжать? В это время в часовне не было ни души — ни бодрствующей, ни просто живой. Возможно, как раз тогда либо девушка прокралась внутрь, либо ее пронесли.
— Может быть, вы правы. Но ее никто не видел. Где же она была до этого?
— Может, пряталась в машине. Скажем, в машине отца Грегги.
— Нет, эта машина уже уехала.
— Тогда в машине сенатора. Во всех других спали активисты, но, поскольку его машина пришла последней, она была единственной, где… В чем дело, мистер Энсон?
— Ничего. Просто сучий климат в этой сучьей стране.
— Мистер Энсон!
— Простите. Я вдруг плохо себя почувствовал.
Он вспомнил, как Почоло говорил: «Не хочется тебя обижать».
— Да, утро сегодня жаркое, — сказала мисс Ли.
Солнце на стальном небосклоне расплылось в слепящее пятно. В белом мареве контуры крыш, верхушки деревьев и человеческие фигуры казались обведенными размытой темной каймой, словно они дымились по краям.
Действительно ли все выглядит таким размытым и зыбким, подумал Джек, или в этом виновата старая меланхолия? Даже мисс Ли, вся в белом, глупо кривилась, словно он видел ее через дымчатое стекло. Ему очень хотелось дать ей пощечину, чтобы смахнуть эту ухмылку.
— Жизнь ужасна, — сказал он ей.
Джек впервые видел всех трех Алехандро вместе, и сейчас у него была возможность разглядеть, как общие черты облика Мансано, столь яркие и крупные в доне Андонге, уменьшились в более твердом профиле Алекса и совсем робко прослеживались в Андре. С этой несхожей похожестью как бы рифмовался зеленый цвет в их одежде: зеленое на белом в гавайской рубашке дона Андонга, зеленое на индиго в тагальской рубашке Алекса, зеленое с бежевым у Андре на его поддельном батике.
Юноша только что отогнал машину, на которой привез Джека, и сейчас стоял за креслом деда, облокотившись на изголовье. Старец держал аудиенцию в библиотеке. Время шло к полудню. Алекс сидел на ковре у ног отца, упираясь плечом в подлокотник клубного кресла и положив руку старику на колени.
Джек, которого усадили напротив дона Андонга, рассказывал о своих злоключениях прошлой ночью в колодце.
— Когда наконец прибыл Почоло с ключами и выпустил меня, я обнял охранника, потом долго тискал Поча и вообще готов был целовать землю!
Слушатели рассмеялись, и их смех воскресил в нем остатки утренней эйфории.
— Но Почоло посоветовал мне не пересаливать и отчитал за излишнюю активность.
— У нас с Алексом как раз было к нему дело сегодня утром, — сказал дон Андонг, — и, когда он сообщил, что случилось с тобой, — caramba![93] — я тут же велел Андре ехать в баррио и привезти тебя. Ты узнал там что-нибудь?
— Только одно: человека, который пытался поймать меня в ловушку, никто не видел.
— Так кто же этот cabron[94], которому известно о потайном ходе?