Изменить стиль страницы

Свои регулярные визиты д'Артез наносил без всякого предупреждения, чем мать его бывала крайне раздосадована: что и говорить, она охотно приготовилась бы к его приезду и пригласила бы родственников. Обычно сын, если не улетал последним самолетом, останавливался не у нее, а в отеле «Интерконтиненталь», что также давало повод для горьких сетований. Ты швыряешь деньги на ветер, пеняла она, но, по сути дела, это импонировало старой даме. Во всяком случае, ничто не могло заставить д'Артеза отказаться от раз навсегда заведенного порядка. Он ехал автобусом от Франкфурта до Кёнигштейна, рано утром уже стоял, нежданный, с цветами или конфетами у дверей, вежливо выслушивал вечные ахи и охи, что торт не испечен или что сегодня уборка в доме, сидел около двух с половиной часов и, глянув на часы и сославшись на совещание или конференцию, автобусом возвращался во Франкфурт. У матери же на ближайшие недели хватало тем для разговоров — как хорошо выглядит ее сын, как он к ней привязан, хоть профессия отнимает у него много времени и сил, и тому подобное; у нее было обыкновение противопоставлять людей друг другу.

Прочих родственников, в особенности брата, который, кстати говоря, за щедрые пожертвования в пользу какого-то научно-исследовательского института уже несколько лет числился доктором honoris causa и почетным членом ученого совета университета, он не навещал никогда, да и виделся с ними чрезвычайно редко. Как было известно Управлению безопасности, братья встречались в последние годы лишь дважды, и то случайно, один раз — в каком-то миланском отеле.

Делать из сказанного поспешные выводы было бы глубоким заблуждением. Тут и речи не могло быть ни о натянутых отношениях, ни тем более о распрях. К дням рождения и к другим подобным событиям аккуратно и взаимно посылались поздравительные открытки. Д'Артез говорил о брате не иначе как о «господине генеральном директоре», без намека на иронию, только объективно констатируя факт, а генеральный директор в свою очередь называл д'Артеза, если о нем заходила речь, «мой брат, известный деятель искусств». Именовать брата артистом или комическим актером он избегал хотя бы из уважения к жене и детям, разумеется не раз слышавшим от знакомых: «Ах, вы в родстве с д'Артезом? Как интересно!»

Что же до упомянутых поздравительных открыток, то д'Артез, следует заметить, и дочери советовал их посылать. Он даже составил для нее список дней рождения всех родственников. У Эдит Наземан это вызывало лишь раздражение, охотнее всего она ничего общего не имела бы с этим семейством.

— Меня там только терпят, потому что и я случайно называюсь Наземан, им ничего другого не остается, — говорила она. — Зачем стану я посылать им открытки? Они еще вообразят, будто мне от них что-то нужно.

— Они все равно так думают, — отвечал д'Артез, — иначе они думать не могут. Отчего бы тебе не сделать им это одолжение?

Эдит Наземан никак не желала соглашаться с отцом, считая подобную тактику малодушной. Впрочем, и Ламбер, которому она как-то пожаловалась, не поддерживал идеи с поздравительными открытками. Тема эта, по-видимому, не однажды обсуждалась отцом и дочерью, и это тем более странно, что д'Артез, насколько известно протоколисту, всячески избегал давать советы другим, и прежде всего дочери, относительно ее поведения. В этом Ламбер был с ним полностью согласен.

— Мы потеряли право что-либо кому-либо советовать, — заявил он однажды, когда протоколисту важно было получить его совет.

Правда, Ламбер не всегда придерживался этого правила, темперамент его подводил.

Эдит Наземан в конце концов примирилась с советом отца, не будучи убеждена в его правоте. Она сделала это больше из любви к отцу и полагала, что, рассылая дурацкие открытки к дням рождений, оказывает ему услугу. Трогательно было видеть, как она постоянно вставала на защиту отца, даже когда не понимала его. Тогда-то она и подавно вставала за него горой.

Что касается дней рождения, то д'Артез сказал ей следующее:

— Они нас так и так обсуждают, больше им не о чем говорить. Оттого-то нам и следует давать им пищу для разговоров, по крайней мере будешь знать, что о тебе говорят. Только этим от них и защитишься. Им хоть бы чем-нибудь себя занять. Представь себе, с какими минами они передают из рук в руки твою открытку! Пошлешь им репродукцию абстрактной картины — скажут: о, она строит из себя современную женщину. А пошлешь икону — удивятся: неужто она стала богомольной? Обо всем этом им легко говорить. И нам с ними надо говорить на их языке. Как иностранец иной раз правильнее говорит по-немецки, чем мы.

Кстати, собираясь во Франкфурт, д'Артез всегда заранее предупреждал дочь, тогда как своему другу Ламберу звонил только по приезде в отель правда, сейчас же, чтобы условиться на вечер. Все это в общих чертах было известно Управлению безопасности, и никакой надобности интересоваться этими делами во всех подробностях оно не видело.

Однако же все разом изменил настоятельный запрос французской полиции, которая обратилась в Управление за сведениями о лицах, известных в Германии под именем д'Артез. Они и в самом деле запрашивали о лицах, словно их было не одно и не два. Запрос был послан из Бонна в Западный Берлин, а оттуда уже во Франкфурт, так как д'Артез по случаю кончины матери находился именно там, и на сей раз даже больше недели.

3

Погребение престарелой госпожи Наземан состоялось на бад-кёнигштейнском кладбище, в тесном семейном кругу, как было объявлено, что, разумеется, не соответствовало действительности, ибо клиенты и заказчики не преминули принять участие в похоронной процессии и пожать над могилою руки скорбящим родственникам. В траурном извещении выражалась просьба воздержаться от возложения венков и рекомендовалось вместо этого передать пожертвование в Красный Крест. Режиссура, как якобы сказал д'Артез, не упустила даже самой малости из того, что производит на читателя газет впечатление благочестия и скромности.

Прессу же, и не только местную, больше всего заинтересовало, что гроб был установлен для прощания в одном из громадных цехов завода. Это позволило сделать превосходные по сюжету снимки для иллюстрированных журналов и кинохроники. Усыпанный цветами гроб, венки с гигантскими, живописно расправленными лентами, чтобы каждый прочитал, что на них начертано: «Нашей незабвенной директрисе» или: «Попечительной матери нашей фирмы» и многое другое, что создавало впечатление царящего на заводе климата сердечности. Добавьте к этому станки и конвейеры вокруг гроба и, наконец, персонал, торжественным потоком обтекающий гроб, женщины и девушки, возлагающие на него трогательные букетики, все, само собой, в рабочей одежде и, стало быть, совершенно стихийно выражающие свое горе. Весь персонал отпустили с половины рабочего дня.

Нечего и говорить, что в видных деятелях недостатка не было. Фотографии запечатлели министра, двух-трех обер-бургомистров с супругами, изобразившими на лицах скорбь, и даже генеральский мундир.

— Гляди-ка, — заметил будто бы д'Артез, разглядывая снимки, — обо всем подумали.

— Чистейшее надувательство! — возмущенно воскликнул Ламбер, как впоследствии рассказала протоколисту Эдит Наземан.

На похороны были, конечно, приглашены пресса и телевидение. Без конца вспыхивал магний, и все действо освещалось прожекторами. Для журналистов и операторов в столовой завода был приготовлен богатый выбор холодных закусок.

Эдит Наземан тоже считала все это чистейшим надувательством. К бабушке своей она ни малейшей симпатии не испытывала.

— Она меня иначе как Эдитхен не звала, понимала, чем взбесить.

Не помогло и объяснение Ламбера, не усматривавшего в этом злого умысла. Просто в Саксонии существует обычай, когда надо и не надо, прицеплять уменьшительный суффикс «хен», чтобы все сравнять с собой. На все смотрят со своей колокольни. Эдит, кстати, поздно узнала свою бабушку — по сути, всего два года назад — и отчасти поэтому чувствовала себя в семье чужой, считая, что ее там едва терпят.