Ханна глубоко вздохнула. А я-то вчера ревела, вспомнилось ей. В просветах меж буковых стволов на склоне холма серебристо поблескивало море.
Следующий раз, хотела она сказать, но так и не додумала свою мысль, словно все само собой разумелось. Пусть только придет, я уж как-нибудь все устрою.
Море чуть рябило. Крошечные волны ласкали пляж — очень нежно, не оставляя ни малейшего следа, одна за другой.
И все же позволительно добавить здесь несколько слов, не рискуя погрешить против истины. Женщины, с которыми случаются подобные истории, способны как-никак кое-что извлечь из них толковое. Они могут, например, захотеть ребенка, похожего на юношу с морского дна, и при некотором усилии достигнуть этого. А ведь это несравненно больше, чем сидеть на одинокой скале и нет-нет заводить унылую песню.
А в общем мне пришло на память любопытное изречение, где-то, когда-то я его вычитал. Оно как будто родилось в античной Греции. И гласит: «Море смывает человеческие горести».
Пер. — Р.Гальперина.
Перочинный нож
![Избранное i_014.jpg](https://litlife.club/books/223425/read/images/i_014.jpg)
Комната моя находится на первом этаже. И сплю я с открытым окном. Ради кислорода, понимаете. Но не это главное. А упомянул я об этом потому, что влезть ко мне не представляет никакого труда. Нужно только опереться руками о карниз и немного подтянуться. Я не спортсмен и все же уверен, что смог бы показать вам, как это делается. Почти без всякого шума. Если лезть осторожно и не задеть жестяной отлив.
В нашей местности много солдат, белых, смуглых и чернокожих. Ночью у них бывают учения в лесу — готовятся к будущей войне. Не сомневаюсь, что, заметив открытое окно, кто-то из них может подумать: почему бы мне не выспаться всласть, пока другие надрываются? Такая мысль напрашивается сама собой. Кроме того, в помещении намного теплее. Но тогда он неминуемо обнаружит в комнате меня, а это крайне неприятно. Причем для нас обоих.
На этот риск я иду. Но пока еще жив, как видите. Сон у меня очень чуткий. Дорожки в саду покрыты гравием, а он шуршит, когда на него наступают, и я сразу просыпаюсь. Неслышно можно было бы подкрасться только в носках, а это больно. Конечно, кошка тоже может впрыгнуть в окно: кошки ведь очень любопытны. Представьте только — вы себе спите мирным сном, а на подоконнике вдруг возникает огромный кот. Ну как тут не перепугаться?!
Я вообще легко пугаюсь. Однажды — и случилось-то все среди бела дня сижу я за столом и размышляю. Вдруг в окно всовывается голова и спрашивает: «Не желаете ли пожертвовать сколько-нибудь на царство божие?» Я заорал что есть мочи: «Нет, не желаю!» Конечно, с перепугу, прошу прощения. Да вы и сами бы испугались, если бы в окне вдруг появилась голова и спросила что-нибудь такое. То был, наверно, один из «свидетелей Иеговы». Потом я очень раскаивался.
Но это я так — к слову пришлось. Естественно, за стенами моей комнаты происходит какая-то ночная жизнь. И даже очень бурная, как я предполагаю. Утром в саду находишь кое-какие следы. То тут, то там обнаруживаешь экскременты. Или желтое пятно на газоне — видимо, кто-то помочился, прошу прощения. А иногда видишь — кто-то копался в куче опавших листьев и не привел ее потом в порядок. Но в общем люди ведут себя вполне прилично, нельзя не признать. Раз-другой кто-то сталкивал крышку мусорного ведра на ступени лестницы, ведущей в погреб. Естественно, раздавался ужасающий грохот. Досадно, конечно, особенно когда сам стараешься производить поменьше шума. Однако, я уже говорил, все это лишь исключения. Грех жаловаться.
Впрочем, иногда случается и ошибиться. Тебе кажется: стоп! Там кто-то крадется. А оказывается — просто трутся друг о друга крупные листья винограда, вьющегося но стене дома. Все это я говорю лишь для того, чтобы показать, что сон у меня очень чуткий. И меня не так-то легко застать врасплох.
Оставим эту тему. Поговорим лучше о яблонях. То есть дело опять-таки не в них самих, они, так сказать, только повод. И чистая случайность, что я говорю о них. Вы вправе спросить; «Почему именно о яблонях? Почему, например, не о сливах?» Но в саду за окном растут именно яблони, потому я о них и заговорил. Посадил их, прошу прощения, не я. Но очень их люблю.
Не из-за яблок, нет. Яблоки меня ничуть не интересуют: их можно купить в лавке, если уж очень захочется. Кроме того, они обычно опадают, не успев созреть. У нас тут часто бывают ураганы, ведь горы совсем неподалеку, и тогда по утрам в траве находишь множество яблок. Ну ладно, пусть себе падают. В конце концов, я не торговец фруктами. Если захочется, можно сварить из них кисель.
Я люблю яблони даже зимой. Мне нравится, как они топорщатся сучьями и как бы щупают ветвями воздух. В общем, у них своя, как сейчас говорят, структура; да мне все равно. Не удивляйтесь, пожалуйста, что я говорю «люблю». Конечно, понятие «любовь» довольно расплывчатое. И наверно, странно, когда кто-нибудь говорит: «Я люблю яблони». Но я просто не могу о них не думать, вот в чем дело. Они стоят за окном на морозе — а ведь у нас здесь иногда бывает чертовски холодно. Не то чтобы я их жалею — это было бы уж слишком банально, — просто я спрашиваю сам себя: «Как они это выносят? О чем они думают?» А они, конечно же, думают, иначе и быть не может. Вот бы только узнать о чем. И кажется, что, когда они голые, их язык легче разгадать. Потому что голубоватые тени на снегу прочерчены очень четко, без лишних завитушек. То есть все выражено предельно ясно и просто. Что же хотят они нам сообщить? А если не нам — не следует себя переоценивать, — тогда кому стараются они поведать свои мысли?
Жаль, ничего этого нам не узнать. Там стоят яблони, тут сижу я, все мы, несомненно, о чем-то своем думаем, а между нами… Да, загвоздка именно в этом «между». Очень жаль! Очень обидно. И пожалуйста, не смейтесь.
Однако ближе к делу. В один прекрасный день яблони начинают цвести. Несмотря на все. И как цвести! От изумления теряешь дар речи. И если не удержишься, слезы покатятся сами собой. Ни перед каким другим, даже самым расчудесным цветком, такого ни с кем не случится. Увидев, к примеру, розу, все же можно сказать: «Глядите-ка, до чего хороша!» Но только и всего. То ли дело яблоневый цвет. Тут уж ни слова из себя не выдавите. Попробуйте сами, ничего не выйдет. Сходное чувство вызывают разве лишь голубые колокольчики, что попадаются изредка на лесных полянах. Замираешь и рта открыть не смеешь, ибо любое слово режет слух. Однако я опять отвлекся, извините. Все же колокольчики не совсем то, слезы из глаз не катятся. Но прошу вас, не считайте меня чересчур сентиментальным. Речь ведь не обо мне, речь о яблонях. Я хочу этим только сказать: кто не замирает от восторга перед цветущей яблоней или хотя бы перед цветущей веткой и не замолкает на полуслове, тот… тот… тому вообще нельзя доверять. Убедитесь как-нибудь сами. И будьте с таким человеком поосторожнее.
Короче, у меня не хватает слов. Или слуха. Да, кажется, так точнее: не хватает именно слуха. Видите ли, ведь ночью тихо, я лежу или там сижу, не важно, и окно открыто настежь. Я один, я не сплю. И вроде должен бы слышать, что говорят яблони — мне или между собой; однако же вот не слышу! Если бы они говорили на каком-то языке, который мне неизвестен и потому непонятен, это бы еще куда ни шло, со временем можно было бы его выучить, сравнивая и сопоставляя. Но нет! И хотя я точно знаю, что они разговаривают, я ничего не слышу. Слуха, как я уже сказал, слуха мне не хватает. А уж коли слуха нет — сударь, не обижайтесь на мои слова, — это такая напасть, что дальше и ехать некуда. Я намеренно избегаю более резких выражений. Ведь мы хотим оставаться деловыми людьми, реалистами.
Я уж пробовал ночью вставать и выходить в сад. Надеялся — стану, мол, бродить под яблонями, может, что и услышу. Может, они переговариваются друг с другом шепотом, чтобы, значит, ночной тишины не спугнуть. Но ничего не вышло. Только насморк схватил. Я глух. Так что же, смириться? А они-то, разговаривая там, за окном, и не подозревают, что я глух. Обращаются ко мне и думают, что я их слышу. Думают, мне просто до них дела нет, раз не отвечаю. Но это невыносимо должны же вы понять. Совершенно невыносимо. Я говорю так не потому, что излишне чувствителен. Был бы слишком чувствителен, вообще не стал бы вставать.