Анна неистово закричала в буйном восторге. Глаза ее сверкали.

– Рази их, мой славный Фрэнк! Гони эту свору хромого Глостера!

Положив руку на плечо девушки, Филип почувствовал, что она дрожит от возбуждения. Внезапно она ахнула и застыла.

Из задних рядов нападающих кто-то, улучив момент, метнул во Фрэнка короткое копье. Анна не видела, куда оно попало, но вздрогнула, заметив, что ратник пошатнулся, затем резко вырвал копье из раны и сломал древко. Он еще держался в седле и даже смог разбить голову первому же попытавшемуся приблизиться всаднику. Фрэнк продолжал сражаться! Это казалось невероятным! Однако теперь он все чаще промахивался, с трудом удерживал свою палицу, покачиваясь в седле.

– Беги же, Фрэнк! – стонала Анна. – Беги, скачи, пока не поздно!

Фрэнк поднял дубину, но не удержал равновесия и выпал из седла. Анна страшно вскрикнула. Она заметила, что всадники на миг замешкались, увидев, как враг вновь поднимается на ноги. Фрэнк шел на них, держа свое смертоносное оружие, и даже до корабля долетал его полный ярости рык. Один из верховых замахнулся на него мечом, но тут же упал, сраженный чудовищным ударом дубиной. Казалось, на это ушли последние силы Фрэнка, ибо он тут же опустился на колени. Палица выпала из его рук.

И тотчас с десяток воинов окружили его. Анна видела, как они вскидывают и опускают копья, и в следующий миг извивающееся тело Фрэнка поднялось в воздух. Он был еще жив, хватался за древки копий, словно стремясь вырвать их из рук своих убийц. Затем конвульсивная дрожь сотрясла его тело, и он затих.

Анна стояла окаменев, и только когда все было кончено, отвернулась и уткнулась в грудь Филипа. Корабль, набирая ход, летел по речной глади, и вскоре место последней битвы Фрэнка Баттса скрылось за береговой излучиной.

Филип смотрел вдаль. На его плече безутешно рыдала Анна. Рыцарь осторожно погладил ее по волосам и глубоко вдохнул сырой речной воздух. Он смотрел на проплывавшие мимо берега, на остроконечную колокольню вдали, на полоски зеленеющих полей. Он покидал эту землю, став ее врагом и изгнанником. Как много изменилось с той поры, когда в ослепительный солнечный день он выехал из городских ворот Йорка! С ним были его люди, рядом скакал смешливый мальчишка Алан Деббич… Филип взглянул на девушку. Из всех его спутников судьба сохранила только ее. Лишь им двоим суждено было до конца пройти этот страшный кровавый путь, в конце которого – неизвестность.

26

В море

«Летучий» на всех парусах покинул устье Темзы и сразу же вынужден был отклониться от курса из-за сильного встречного ветра. Капитан Джефрис дал команду тщательно проверить такелаж. Корабль, весь в клочьях пены, швыряло с борта на борт, небо было свинцовым, но, казалось, это не внушало капитану опасений. Он сам встал к штурвалу и ни на миг не выпускал его из рук. На мизинце его темной, продубленной водой и ветром руки ослепительно сверкал перстень королевы Элизабет.

Филип Майсгрейв, стоя на корме, неотрывно глядел на удалявшийся берег. Ему впервые приходилось покидать Англию, и сердце его невольно сжималось, когда он окидывал взором сумрачное море и низкое небо, подсвеченное кровавой полосой заката над холмистой грядой вдали. Вокруг корабля с криками кружили чайки и буревестники. Крепкий ветер свистел в снастях, палуба ходила ходуном под ногами матросов.

Рыцарь глубоко вдохнул солоноватый, пахнущий йодом воздух. К своему удивлению, он совершенно нормально переносил качку. В отличие от него Анна сразу же слегла, почувствовав себя скверно. Ее отвели в кормовую надстройку, где располагалась каюта, именовавшаяся покоями леди Элизабет. Она была отделана весьма богато, посредине возвышалась широкая кушетка, накрытая затканным цветами покрывалом. Здесь Анна и проводила все время, изнемогая от дурноты, и Филип видел ее лишь время от времени, когда она появлялась на палубе, кидаясь к перилам. Ее тошнило. Всякий раз Майсгрейв словно ненароком оказывался рядом, опасаясь, как бы при сильном крене девушка не оказалась за бортом. Чувствуя его присутствие, Анна сердито махала рукой, приказывая ему удалиться, однако ей было так плохо, что вскоре она перестала обращать на него внимание.

Смеркалось. «Летучий» продолжал мчаться, то взлетая на гребни волн, то зарываясь носом в пену. Филип видел, как вновь у борта замаячил силуэт Анны. Рыцарь поспешил придержать ее, схватив за пояс. Он слышал, как она судорожно кашляет, задыхается.

– Матерь Божья! Я так больше не могу! – простонала девушка. – Я не доживу до рассвета… Когда же мы наконец приплывем?

Майсгрейв вздохнул.

– Сожалею, но наше плавание только началось. Пес говорит, что утром мы увидим берег Нормандии.

Он проводил Анну в каюту и, возвратившись, заметил, что матросы чем-то встревожены. Со стороны английского берега показались три громадных парусника. Филип подошел к капитану. В это время с одного из преследовавших их кораблей раздался пушечный выстрел. Капитан Пес только крепче сжал штурвал.

– Черта с два! – вскричал он. – Вы видите, что творится, сэр? Это военные суда из Дувра, и они требуют, чтобы мы остановились. Неужели эти остолопы решили, что я подчинюсь их приказу и лягу в дрейф? Нет уж, клянусь сатаной! – Капитан захохотал, а затем крикнул матросам: – Эй вы, дохлые устрицы! Ну-ка, пошевеливайтесь! Живо поднять фок и бизань! Кажется, ветер меняется, и сейчас мы полетим на всех парусах.

Его голос гремел, перекрывая свист ветра и гул моря. Матросы, выполняя команду, метались по вантам.

Майсгрейв покосился на Джефриса. Лицо капитана в сумерках казалось зловещим, однако во всем его облике, в том, как он управлялся с рулем, как отдавал команды и хохотал, запрокинув узкую голову, было нечто странно привлекательное. Пес был в своей стихии, и рыцарь невольно проникся к нему уважением.

– Нас могут настичь? – спросил он.

– Это одному Богу известно. Ведь это боевые корабли, и парусность у них больше, чем у нас. Впрочем, осадка у них маловата, и это мешает им маневрировать в такую погоду.

В это время Анна лежала на кушетке в каюте, поминутно с ужасом ощущая, как ее вместе с кораблем то подбрасывает к небесам, то швыряет в бездну. Над ее головой раскачивалась подвешенная к потолку серебряная лампа, язычок пламени едва разгонял мрак. Пляшущие на стенах тени раздражали девушку. Голова раскалывалась, и по-прежнему мутило. Откуда-то сквозь свист ветра и скрип корабельных снастей долетало испуганное ржание Кумира. Анна вспомнила, что его увели куда-то под палубу, а когда качка усилилась, подвесили на широких лямках, так что копыта едва касались настила.

«Бедный Кумир! Ему так же худо, как и мне. И угораздило же нас оказаться на этой посудине!..»

Она вспомнила бешеную скачку вдоль Темзы, вспомнила, как покатилась с убитой лошади и ушиблась, как на миг у нее пресеклось дыхание, едва не воочию она увидела лязгающих железом ратников, которые во весь опор неслись за ними, и корчащееся на копьях тело Фрэнка. Нет, ей следует благодарить Всевышнего за то, что они оказались на «Летучем» и все дальше и дальше уходят от враждебных берегов Англии.

Корабль скрипел и кренился с борта на борт, и Анна со страхом вслушивалась в эти звуки, пока не уснула беспокойным сном, сквозь который по-прежнему ощущала качку.

Когда она проснулась, сквозь мутные иллюминаторы в каюту вливался белесый свет. На столике у кушетки Анна обнаружила завтрак, при одном взгляде на который ей снова стало дурно и она вылетела на палубу.

День занялся серый и ветреный. Над головой полоскались паруса, однако качка ослабела. Прямо на палубе вповалку спали несколько человек, среди которых был и сморенный усталостью Майсгрейв. Однако капитан Джефрис по-прежнему вел корабль, не отходя от руля. Девушка подошла к нему.

– Шторм закончился?

– Какой шторм? Это был всего лишь легкий бриз, клянусь челюстью акулы и хвостом сатаны… О, простите ради Бога, миледи! Я, право, очень устал и зол, как…