Тека торжественно свела мизинцы и сказала распевно, голосом, каким говорила о своих коврах и узорах:
— Будешь готовить постель сегодня, посмотри на Маленькую звезду, в самую ее серединку. Там — рисуночек. Мужской.
Сотканный в лесу ковер, подарок Теки, висел в изголовье супружеской постели и Ахатта, замирая сердцем, вспомнила — в самой середине шестилучевой звезды сияла маленькая стрела наконечником вверх, и она удивлялась, разглядывая, почему раньше не заметила.
— Будет вашему щенчику год, нарисуется первая линия в оперении. На второй год — вторая. А пока — так. Просто стрела.
Расцепив руки, Тека уселась на корточки и заскребла раскрытое как розовый рот рыбье брюхо. Поодаль скулили и рычали собаки. Ахатта тоже села, подобрала ноги, укрывая их подолом шерстяной юбки. Попросила:
— Тека, не сердись. Почему ты сердишься? Скажи, что надо и я…
— Ничего не надо. Буду сердиться! Ты мне привяза, на голову мою, мне от тебя может быть опасность. Но ты посмотри на себя — длинная, тощая, руки-ноги как палки. Куда тебя? Э-э-э… — Тека махнула рукой, — пропадешь без меня. А еще мне обидно — я Косу обещала сыночека, и все пустая. А ты, р-раз и сделала своему дурному мужу подарок. Но я тебя простила уже. У меня есть дети, ладно. Кос подождет.
Из тяжелых туч солнце протянуло светлый столб, положило на свинец моря яркое пятно. Поодаль еще одно и еще. Все тучи вдруг продырявило светом и по щекам Ахатты поползли слезы. Она смотрела жадно, не отворачиваясь, словно пила глазами солнечный свет. У них будет сын! Ловкий, ее Исма, ее быстрый конь, любимый, получит подарок, настоящий. Теперь надо беречь себя, и еще нужны ткани для маленького, и сделать колыбельку, и много всего… На подол юбки шмякнулся кус рыбы, поблескивая чищеной мокрой кожей.
— Сваришь горячую похлебку, своему мужу. Сама не ешь, все равно выкинешь псам, жалко. Лучше вари кашу из ягод, да приходи, я тебе насыплю орехов.
Тека увязывала разделанную рыбу в тряпки, отшвыривая ногой остатки потрохов. Выполоскала в воде красные руки, шлепая ладонями по песку. И, беря сверток подмышку, сказала тихо:
— К следующей большой луне снова вас позовут. Когда у щенчика ручки окрепнут и он внутри в тебе будет хорошо держаться. Пойдешь в гору уже совсем другая, сильная, смотри, берегись там, и мужа своего береги. Тогда и дам смолы. Без того не ходи, поняла? Поняла Теку?
— Поняла, — Ахатта, подняв голову, смотрела, как та уходит, приземистая, широкобедрая, в бесформенном старом полушубке.
— Тека!
— Чего тебе еще? — женщина остановилась, досадливо оглядываясь.
— Ты мне сестра.
— И чего? — смотрела воинственно, перетаптываясь разбитыми сапогами, стянутыми поверх голенищ толстыми кожаными шнурами. Ахатта локтем оттолкнула нахальную собаку, сунувшую нос к рыбе на ее коленях:
— Просто, сестра.
— А-а-а, — Тека соображая, смягчилась:
— У меня не было сестры, только братья, дурные все, пьяницы и быки. Тойры и есть. Хорошо, сестра. Ты только думай иногда, а то вовсе глупая.
Вечером, когда усталый Ловкий хлебал горячий рыбный суп, Ахатта сидела на выметенном ковре и смотрела, как ест, провожая глазами каждое движения, следила, как раскрывается рот, шевелится короткая черная борода, по скулам бегут тени, когда жует. И уложив мужа спать, ушла прибраться и сложить посуду, чтоб утром спуститься к морю и вымыть. Копошилась тихонько, и только, когда Ловкий уснул, пришла и легла сама. Повыше устроив под головой подушку, вперила взгляд в арку, очерченную извилистой трещиной. Там, где раньше под ее взглядом сгущался серый туман, открывающий ход в сердце горы, мерцал в тусклом свете жирника равнодушный камень. Не зыбкий, просто камень, неотличимый от других стен пещеры. Закрывая усталые глаза, Ахатта сползла пониже, прижалась к спящему мужу и положила руку на свой живот. Она скажет ему позже. Пока нужно подумать обо всем, как обещала Теке, чтоб та не сердилась…Жрецам зачем-то нужно сберечь ее сына и потому их не пускают в сердце горы заниматься любовью на траве среди белых цветов с душным сладким запахом. Но скоро гора опять позовет их обоих. Нет, уже троих. И Ахатта не сможет противиться этому зову. Как не может и Ловкий. Ее сильный и ловкий Исма.
Она погладила живот, уплывая в сон. А хорошо бы суметь и не пойти. Не захотеть туда, где тяжелые пчелы ползают в желтой пыльце, внутри огромных цветов, а воздух напоен тягучей сладостью. Туда, где так просто войти в вечность и остаться в ней, мерно соединяя обнаженные тела… Так никто и никогда не предавался любви, только им дано это. Они избраны горой и разве можно противиться? Срок придет, Исма разбудит ее посреди ночи, и, обнаженная, укрытая по плечам черными, прекрасными волосами, она пойдет, плавно ставя сильные ноги, зная, — следом идет ее муж, чтобы на мягкой траве брать ее. А она возьмет его, наслаждаясь запахом, касаниями, дымкой пыльцы в рассеянном свете, нудным жужжанием пчел. И взглядами тех, кто, собравшись у дальней стены, следит за их любовью — шесть белых фигур, шесть пар жадных глаз, шесть знаков на коже под распахнутыми вырезами жреческих туник. Так низкие смотрят на своих богов… Пусть же смотрят жрецы на высокую Ахатту и ее высокого Исмаэла, совершающих молитву любви, какой не было никогда прежде.
Ахатта заснула, держа руку на животе. Зная: стоит сердцу горы раскрыться, и они вместе пойдут туда. Все трое.
Она закашлялась, хрипя. Хаидэ села на постели, перехватила у Фитии плошку с молоком, поднесла, и, поддерживая черноволосый затылок, напоила. Вопросительно посмотрела на египтянина. Кивая, тот показал рукой: пусть говорит дальше. Ахатта откинулась на подушку, с влажных губ слетел хриплый смешок.
— Я глупа, Хаидэ. Я думала, Тека из тойров-быков, проста и бедна умом, а я, высокая дочь племени Зубов Дракона, принимающая помощь, все равно лучше и умнее, ведь я росла в свободе степей, почти равная быстрым и сильным мужчинам. Так ползли мои мысли, забирались по кривой тропе дальше и дальше. Я возгордилась, мечтая, что мы избраны и вдруг мы — новые боги, нареченные спасти убогое племя, ставшее нашим. А что, думала я, нежась в мечтах о сердце горы, ведь Беслаи стал богом, и создал себе народ. Так почему мы с Исмой, молодые и прекрасные, лежащие на алтаре жирных трав и тяжелых цветов, единственные такие в племени тойров, не можем стать их матерью и отцом? Так шептали мне мои мысли. Что нужно, чтоб поумнеть по-настоящему, сестра? Неужто, надо пройти через страшное горе или вовсе утонуть в нем? Это гора отравила меня и Ловкого, нагнала в глупую женскую голову морок. Так думаю я сейчас, раненая, с отравленной кровью, потеряв мужа и сына. Но тогда я все дни убирала цветами пешеру, ходила по ягоды и варила похлебку, кормила Исму и засыпала в мечтах о том дне, когда снова сгустится под аркой туман, расплавит камень и откроет нам сердце горы. Исма тоже мечтал об этом. Ночью я просыпалась и видела, мой муж сидит на ковре у стены, трогает мертвый камень, проверяя, не появился ли вход. А по утрам он не помнил, как это было. Смеялся, гладя мой живот, целовал в губы и уходил на охоту. Или чинил вместе с тойрами старые лодки, чтоб выходить в море — учил их ставить сети на длинную рыбу у выхода в бухту.
Она провела по груди, нашла руку Хаидэ и сжала ее пальцы.
— А когда туман вернулся, и арка открыла проход внутрь горы, я не пошла к Теке за обережной смолой. Ум покинул меня, Хаидэ.
Когда туман вернулся, арка открыла проход внутрь горы. Ахатта проснулась от того, что Исма тихонько тряс ее за плечо.
— Ахи, проснись, любовь моя. Гора простила нас, Ахи! Смотри!
Задыхаясь от счастливого ожидания, Ахатта села, скидывая покрывало. Арка полнилась нежным светом, он мерцал, переливаясь, туман втягивался внутрь, завиваясь жемчужным водоворотом. Придерживая рукой округлившийся живот, Ахатта спустила на ковер босые ноги. Нашла руку мужа. Но он удержал ее за плечо. В умирающем свете жирника его глаза смотрели встревоженно.