— Индейская кровь! — прошептал Джон Сайленс, когда я схватил его за рукав. — Голос предков!..
Этот душераздирающий, молящий о пощаде вопль, в котором надорванный человеческий голос слился с диким завыванием кровожадного зверя, пронзил мне сердце, задев поистине сокровенные струны; затронуть их ни до ни после не удавалось ни музыке, ни голосу — страстному ли, нежному ли, мужскому, женскому или детскому…
Эхо этого скорбного гласа разнеслось в тумане меж деревьев и затерялось где-то вдали над невидимым морем. И частица моего Я, уже никак не связанная с органами слуха, последовала за ним. Полностью поглощенный страданием моего несчастного собрата, я на несколько минут утратил всякое представление о реальности…
Привел меня в себя Джон Сайленс.
— Слушайте! — тряхнул он меня за плечо. — Слушайте!
Затаив дыхание, мы прислушались.
Откуда-то издали, через весь остров, сквозь деревья и подлесок слабо доносился схожий вопль — резкий и все же чудно мелодичный, потрясающий своей особой дикой прелестью, которая не поддается описанию, он то нарастал, то стихал в ночном воздухе.
— Это на той стороне лагуны, — воскликнул доктор Сайленс, на этот раз громко и без всякой опаски. — Это Джоан! Она откликается ему!
Опять раздался и затих этот чудесный крик, и в тот же миг зверь опустил голову и легким быстрым галопом помчатся на голос, исчезнув в тумане, как сотканное из дымки видение.
Доктор рванулся ко входу в палатку Сангри, я устремился за ним и, заглянув внутрь, увидел лежащее на ветвях и полуприкрытое одеялами маленькое усохшее тело, из которого ушла большая часть жизненной субстанции и немало собственно телесной материи, перетекшей в иную форму жизни, в тело желаний и страстей.
Применив один из своих тайных магических методов, технику которых в тот период моего ученичества я никак не мог понять, доктор Сайленс очертил круг вокруг палатки с лежащим в ней телом.
— Теперь он не сможет вернуться, пока я не позволю, — сказал он и со всех ног побежал в лес, а я, стараясь не отставать, за ним.
Мне уже доводилось удивляться способности моего наставника с поразительной быстротой преодолевать самую непроходимую лесную чащу, теперь нее я мог убедиться еще и в его умении видеть в темноте. Лишь только мы покинули открытое пространство около палатки, деревья, казалось, поглотили малейшие признаки света, и я познал то особое свойство, которое, говорят, хорошо развито у слепых, — чувство препятствий.
Лавируя между деревьями, мы дважды слышали горестный вой, который быстро приближался к слабому ответному крику на противоположной оконечности острова.
Когда, наконец, деревья расступились и мы, разгоряченные и задыхающиеся, очутились на том скалистом мысу, с которого в море уходили обнаженные гранитные глыбы, ощущение было такое, словно мы попали в светлый день. На фоне моря и неба выделялась одинокая человеческая фигура. Джоан!..
Я сразу заметил нечто странное и необычное во внешности девушки, но, лишь подойдя совсем близко, понял, в чем дело. Хотя на губах Джоан играла счастливая улыбка, озаряющая ее лицо неземным блаженством, глаза невидяще смотрели в одну точку и казались безжизненными и стеклянными.
Я импульсивно подался к девушке, но доктор Сайленс остановил меня:
— Нельзя! Ни в коем случае не будите ее!
— То есть как? — недоуменно воскликнул я, вырываясь.
— Она спит сомнамбулическим сном. Шок внезапного пробуждения может нанести непоправимый вред.
Обернувшись, я пристально посмотрел на доктора. Он был абсолютно спокоен. Я начинал кое-что понимать — уловил, вероятно, какие-то его мысли.
— Бродит во сне, вы хотите сказать?
Сайленс кивнул.
— Она идет ему навстречу. Он, должно быть, с самого начала притягивал ее — непреодолимо, магнетически.
— А разорванная палатка и рана девушки?
— Когда Джоан спала не так глубоко, чтобы войти в сомнамбулический транс, он не находил ее и инстинктивно, без всякой задней мысли бродил в поисках своей возлюбленной, она, конечно же, просыпалась и приходила в ужас…
— Значит, в глубине сердца они любят друг друга?.
Джон Сайленс улыбнулся своей загадочной улыбкой.
— Любят глубоко и искренне, как могут любить лишь простые, не испорченные цивилизацией души. Если бы только они оба осознали свою любовь в состоянии бодрствования, двойник канадца прекратил бы эти ночные вылазки. Я его излечу, и он успокоится…
Не успел доктор произнести эти слова, как слева от нас послышался шорох ветвей, густые кусты раздвинулись, и из чащи выскочил зверь.
Поступь его была практически не слышна — в абсолютной тишине до нас доносились лишь его тяжелое дыхание да хруст подлеска под мощными лапами. Он мчался к Джоан; девушка подняла голову и обратила к нему сияющее счастьем лицо. Но тут из темноты вынырнуло каноэ, тихо и незаметно проплывшее вдоль внутреннего побережья лагуны; на средней банке сидел Мэлони…
Только потом я понял, что мы были ему не видны, так как стояли на фоне темных деревьев; зато фигуры Джоан и зверя прелат видел очень хорошо. Он встал и, широко расставив для равновесия ноги, как-то странно вскинул руки, в которых что-то блеснуло.
— Джоан, девочка, отойди, чтобы тебя не задело! — крикнул священник, и голос его был страшен в мертвой тишине.
В тот же миг грохнул выстрел, и фигура животного, подскочив высоко вверх, отлетела в тень и растворилась, как ночная мгла, как клочок тумана. Джоан немедленно открыла глаза, огляделась, словно только что проснувшись, по сторонам и, прижав обе руки к сердцу, упала с пронзительным криком ко мне на руки.
В ответ через лагуну донесся вой — тонкий, скулящий, жалобный. Он раздавался из палатки Сангри.
— Идиот! — не сдержался Сайленс. — Вы ранили его!
Сбежав к берегу, он оттолкнул причалившего прелата и вскочил в его каноэ. Не успели мы и глазом моргнуть, как доктор уже выгребал на середину лагуны.
Проклиная Мэлони за непослушание, я старался поудобней уложить девушку на землю. Прелат же был весьма деловит — заботливо укрывал ее своим пальто и брызгал в лицо водой.
— По крайней мере я не ранил Джоан, — услышал я его бормотанье, когда она повернулась, открыла глаза и слабо ему улыбнулась. — Клянусь, пуля попала в цель.
Девушка посмотрела на него непонимающим взглядом — она все еще была как во сне и явно воображала себя рядом с тем, кто явился ей в трансе. Странная сомнамбулическая просветленность до сих пор владела ее сознанием, хотя внешне она казалась смущенной и растерянной.
— Куда он ушел? Исчез так внезапно… Успел только крикнуть, что его ранило… — бормотала она, глядя на отца, как будто не узнавала его. — И если они что-нибудь сделали с ним — они сделали это и со мной, потому что он для меня больше, чем…
По мере того как Джоан приходила в сознание, речь ее становилась все бессвязнее, наконец она вообще замолчала, словно вдруг осознав, что выдает свою тайну. Но всю дорогу, пока мы осторожно несли ее через лес, девушка улыбалась и, повторяя, как заклинание, имя Сангри, спрашивала, не ранен ли он. Мне стало ясно, что дикая душа одного призвала дикую душу другого, и в тайных своих глубинах эти двое услышали и поняли зов друг друга. Джон Сайленс был прав: подсознательно Джоан любила Сангри с самого начала, как любила его сейчас, только не сознавала этого. Если бы ее нормальное бодрствующее сознание признало этот факт, они бросились бы навстречу друг другу с одинаковой страстью, и страдания юноши прекратились бы, так как неистовое желание, владевшее им, было бы наконец удовлетворено…
В палатке Сангри мы с доктором Сайленсом просидели остаток ночи — этой чудесной ночи с привидениями, которая столь странно приоткрыла нам завесу над новым блаженством и новым адом; канадец метался на своей постели из ароматических ветвей в сильной горячке, на его щеках выступили два необычных темных пятна, пульсирующие жестокой болью, хотя на коже не было видно ни повреждений, ни каких-либо признаков кровотечения.