Мыло выскальзывает из моих рук — бульк! — и я пальцем обвожу свои сжатые губы. Двигаю указательным пальцем взад-вперед, касаюсь губ и вновь повторяю один и тот же жест. Тыкаю в Натаниэля.
Кто тебя обидел?
Но мой сын не знает этого жеста. Он вскидывает руки в стороны, гордый тем, что выучил новое слово. Готово. Он поднимается, как морская нимфа, вода стекает с его прекрасного тельца. Я вытираю ему ручки и ножки, надеваю пижаму и молча спрашиваю себя: «А одна ли я касалась Натаниэля в этом месте и в этом?» — когда промокаю его с головы до ног.
Среди ночи Калеб слышит прерывистое дыхание жены.
— Нина! — шепчет он, но она молчит. Он поворачивается на бок, прижимается к ней ближе. Она не спит, он чувствует это кожей. — С тобой все в порядке? — спрашивает он.
Она поворачивается к мужу лицом, ее глаза в темноте кажутся тусклыми.
— А с тобой?
Он заключает ее в объятия и зарывается лицом ей в шею. Ее запах успокаивает Калеба, она — его воздух. Он проводит губами по ее коже, задерживается на ключице. Наклоняет голову, чтобы услышать ее сердце.
Он ищет место, где бы мог потеряться.
Поэтому его руки скользят с ее плоского живота к изгибу бедра, под узкую полоску ее белья. Нина лежит, затаив дыхание. Она тоже это чувствует. Ей нужно уйти отсюда, от всего этого.
Калеб скользит ниже, ласкает ее. Нина хватает его за волосы, почти причиняя боль.
— Калеб!
Он возбужден и тяжело вжимает ее в матрас.
— Знаю, — бормочет он, и его палец скользит внутрь.
Она совершенно сухая.
Нина дергает его за волосы, и на этот раз он отстраняется — а она только этого и хотела.
— Да что с тобой? — восклицает она. — Я не хочу. Я сейчас не могу. — Она отбрасывает одеяло и в темноте уходит спать в другое место.
Калеб опускает глаза, видит каплю спермы на простынях. Он встает с кровати и прикрывает ее одеялом, чтобы не смотреть. Потом идет за Ниной, руководствуясь одним инстинктом. И долго-долго стоит в дверях спальни сына, глядя, как она смотрит на Натаниэля.
В следующий раз мы идем к психиатру без Калеба. Он говорит, что у него назначена встреча, которую он не может отменить, но я думаю, что это всего лишь отговорки. После вчерашней ночи мы избегаем разговоров. К тому же доктор Робишо сейчас занимается языком жестов, пока к Натаниэлю не вернется речь, а Калеб не согласен с такой тактикой лечения. Он считает: когда Натаниэль будет готов рассказать нам, кто его обидел, он обязательно расскажет, а пока мы только давим на него.
Мне бы его терпение, но я не могу сидеть и смотреть, как борется Натаниэль. Ни на секунду меня не оставляет мысль, что, пока Натаниэль молчит, в этом мире ходит человек, которого нужно остановить и заставить молчать.
Сегодня мы отрабатываем на практике жесты, обозначающие еду: хлопья, молоко, пицца, мороженое, завтрак. Все термины в этой книге сгруппированы по такому же принципу — по предметам, которые употребляются вместе. На странице подписанная картинка, обозначающая слово, а рядом набросок человека, изображающего этот жест. Что мы будем учить — выбирает Натаниэль. Он только что перескочил от времен года к еде, а сейчас опять листает страницы.
— И где он остановится, не знает никто, — шутит доктор Робишо.
Книга раскрывается на странице с семьей.
— Ой, отличная тема! — радуюсь я, изображая жест, указанный сверху страницы: руки, сложенные, как показано на картинке, описывают круги в противоположные стороны.
Натаниэль тыкает в изображение ребенка.
— Вот так, Натаниэль, — говорит доктор Робишо. — Мальчик. — Она касается импровизированного козырька бейсбольной кепки. Как и многие другие выученные мною знаки, этот идеально совпадает с реальностью. — Мама, — продолжает психиатр, помогая Натаниэлю прикоснуться большим пальцем к подбородку, но так, чтобы все пальцы оставались растопыренными. — Отец. — Тот же жест, но большой палец касается лба. — Попробуй, — велит доктор Робишо.
Попробуй.
Все эти тонкие черные линии на странице сплелись воедино, жирная змея ползет к нему и сжимает шею. Натаниэль не может дышать. Он ничего не видит. Слышит только голос доктора Робишо, который окутывает его: «Отец, отец, отец».
Натаниэль поднимает руку, касается большим пальцем лба. Он шевелит пальчиками. Создается впечатление, что он кого-то дразнит.
Только никому не смешно.
— Посмотрите на это, — говорит психиатр, — у него уже получается лучше, чем у нас.
Она переходит к следующему жесту: «ребенок».
— Отлично, Натаниэль, — через секунду хвалит доктор Робишо. — Попробуй это слово.
Но Натаниэль не слушает. Он крепко вжимает руку в висок, его большой палец едва не протыкает голову.
— Милый, тебе будет больно, — говорю я, тянусь к его руке, но он отскакивает от меня. Продолжает безостановочно показывать одно и то же слово.
Доктор Робишо мягко закрывает книгу:
— Натаниэль, ты хочешь что-то сказать?
Он кивает, продолжая махать растопыренной рукой у виска. Весь воздух покидает мое тело.
— Он хочет Калеба…
Вмешивается доктор Робишо:
— Не говорите за него, Нина.
— Вы же не думаете, что он…
— Натаниэль, твой папа водил тебя куда-нибудь, где вы были только вдвоем? — интересуется психиатр.
Вопрос, похоже, озадачивает Натаниэля. Он медленно кивает.
— Он когда-нибудь помогал тебе одеваться? — Очередной кивок. — Он когда-нибудь обнимал тебя, когда ты лежал в кровати?
Я замираю на месте. Мои губы плохо слушаются, когда я подаю голос:
— Это не то, что вы думаете. Он просто хочет узнать, почему здесь нет Калеба. Он скучает по отцу. Ему не нужен был бы этот жест, если бы… если бы… — Я не могу это даже произнести. — Он мог бы показать пальцем, уже тысячу раз, — шепчу я.
— Он мог испугаться последствий такого прямого обвинения, — объясняет доктор Робишо. — Такая непрямая ссылка является для него дополнительным слоем психологической защиты. Натаниэль, — мягко продолжает она, — ты знаешь, кто тебя обидел?
Он указывает на учебник. И опять жестом показывает: «отец».
Будьте осторожны со своими желаниями. После всех этих дней Натаниэль назвал имя. Это имя я ожидала услышать меньше всего! Это имя превращает меня в недвижимую каменную глыбу — именно с этим материалом Калеб предпочитает работать.
Я слышу, как доктор Робишо звонит в отдел опеки; слышу, как она сообщает Монике, что есть подозреваемый, но я в сотнях километрах отсюда. Я с беспристрастностью человека, который знает, что будет дальше, смотрю на ситуацию. Полиция заведет дело. Калеба вызовут на допрос. Уолли Мофетт позвонит в контору окружного прокурора в Портленде. Калеб либо признает вину и будет осужден на основании этого признания, либо Натаниэлю придется обвинять отца в открытом судебном заседании.
Весь кошмар только начинается.
Он не мог! Я знаю это так же хорошо, как узнала за эти годы о Калебе все. Я вижу, как он в полночь прохаживается по коридору, придерживая крошечного Натаниэля за ножки, — единственное положение в котором наш ребенок, которого мучили колики, переставал кричать. Вспоминаю, как он сидит рядом со мной на выпускном Натаниэля в яслях, как он плачет, не стыдясь своих слез. Он хороший, сильный, уверенный мужчина — такому без колебаний доверишь свою жизнь и жизнь своего ребенка.
Но если я верю в невиновность Калеба, значит, я не верю Натаниэлю.
В памяти вспыхивают воспоминания. Как Калеб намекал, что виновным может оказаться Патрик. Зачем упоминать его имя, если не для того, чтобы снять подозрения с себя? Или как Калеб убеждал Натаниэля, что ему не нужно учить язык жестов, если он не хочет. Все это ради того, чтобы помешать ребенку сказать правду?
Мне и раньше доводилось встречать преступников, развращающих детей. На них нет ни клейма, ни ярлыка, ни татуировок, которые бы указывали на эти пороки. Они спрятаны под мягкой, отеческой улыбкой; они заткнуты в карманы застегнутой на все пуговицы рубашки. Они похожи на нас, и от этого становится еще страшнее — знать, что чудовища живут среди нас, и оставаться в дураках.