Не Слуцкого противопоставлять стилю «рюсс», а коммунистическое антикоммунистическому — вот в чем сейчас задача критики, иначе вся наша культура неотвратимо поползет назад. Какие бы чудовищные преступления ни совершал Сталин, какие бы грубые ошибки ни делала наша партия — коммунизм остается священной идеей человеческой истории. Однако есть в русском народе одна черта: русский верует в бога, пока верует поп. Разоблачение Сталина на XX Съезде, само по себе ярко-революционное и освобождающее, потрясло душу народа — вера его в коммунизм дала трещину. Это — самое страшное, что произошло в мире за последнее время, страшнее Будапешта и Порт-Саида[607]. Нужно сделать все возможное, чтобы эту трещину заделать, иначе в нее хлынут все консервативные, реакционные и контрреволюционные силы черной Руси, а их еще у нас много. Не мне, конечно, по плечу такая работа. Но на своем участке я именно это и пытаюсь делать. В этом я вижу свой гражданский долг, дорогой Илья Григорьевич.
Любящий Вас
P.S.
Снова перечитал Ваше письмо. Вы ссылаетесь на статьи Паустовского и группы молодых поэтов, резко протестовавших против статьи Вербицкого. Но где же эти статьи? Каким образом читатель может прочитать их и составить себе какое-либо мнение о статье Вербицкого? Не кажется ли Вам, что своим абзацем, благодаря факту его опубликования, я оказал услугу не только «Л.Г.», которая эту «Услугу» проглотила, икая и давясь, но и кой-кому еще? Ну, хотя бы… Борису Слуцкому?
Впервые. Подлинник — собрание составителя.
<Париж,> 4 декабря 1956
Дорогой Илья Эренбург,
Замечали ли Вы, как в самой тьме бури пробиваются проблески солнца? Связи французских и советских писателей только что пережили серьезное потрясение[608], но вот мы можем надеяться, что они не разорваны, а начинают завязываться, еще крепче, чем когда бы то ни было.
Потому что никогда еще раньше писатели не демонстрировали столь ясно взаимное желание показать, как важно им то, что они думают по поводу тяжких исторических испытаний.
Истина трудна. Иногда она прячется так глубоко, что в течение долгого времени так и не знаешь, нашел ли ее. А для писателя вообще гораздо важнее, может быть, не столько найти ее, сколько искать. Тот, кто искренне ищет истину, уже принадлежит истине.
Советские и французские писатели обменялись письмами, они высказали то, что считают правильным; конечно, невозможно убедить друг друга раньше, чем произойдет встреча, раньше, чем сопоставлены факты и точки зрения, касающиеся венгерской драмы. Но что можно увидеть уже сейчас и это главное — никто из нас ни на минуту не усомнился в искренности другого, и разве я не прав, полагая, что наше взаимное уважение окрепнет, выйдя из этого кризиса?
Разве это не удивительно и не прекрасно, что первые шаги поистине искренних и крепких отношений сделаны из самого центра наших противоречий? Но разве, в конце концов, не этому учит нас диалектика?
Разве не удивительно и не прекрасно, что венгерский писатель, уверенный, как и Вы, что французские друзья ошибаются, уверенный, что венгерская революция была спасена, а не раздавлена Красной армией, тем не менее обращается к нам со словами, полными достоинства: «Мы много страдали и многому научились, прежде всего тому, чтобы не видеть бандита в каждом, кто не разделяет пашу точку зрения. Мы хотели бы, чтобы представители французской интеллигенции поняли, с каким глубочайшим чувством дружбы мы ожидаем их помощи».
Думаю, эти слова долго будут звучать в сердцах многих французских писателей, они заставят их, я уверен, тайно искать более убедительные аргументы. Больше всего сближает доверие. Мы, борцы за мир, видели это, когда Национальный совет мира, начав субботнее заседание в атмосфере вражды и раскола, в воскресенье завершился с ощущением единства и энтузиазма, хотя ни один из присутствовавших не отказался от своей точки зрения.
И знаете, дорогой Илья Эренбург, взаимное доверие обладает такой силой, что — сегодня я могу сказать вам то, что еще несколько дней назад мне казалось совершенно невозможным раньше, чем пройдут многие недели и месяцы; я искренне полагал, что ту выставку французского искусства, организовать которую Вы просили меня задолго до этих трагических событий, под девизом общества «Друзья Франции», придется отложить надолго. Отправиться в Москву, когда чувства моих советских и французских друзей так столкнулись, мне казалось невозможным отголоском прошлого. И вдруг я почувствовал — нет, не так, и вот уже это путешествие представляется мне возможным без того, чтобы быть неверно истолкованным той и другой стороной. Не отказываясь ни от одной из оценок трагических событий, противопоставивших нас друг другу, мы можем претворить наши разногласия в новую форму мужественной дружбы, закалившейся в испытаниях. Так, по крайней мере, я ощущаю данный момент. Услышав Вас и прочитав, что пишет Бела Иллеш[609], я кажется, уловил в этом эхе звук надежды.
Впервые по-франц. — «Либерасьон» (6 декабря 1956, по-русски (с купюрами) — ЛГ (18 декабря 1956), полностью — ДП. С.695–696. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1364. Л.4–6. Ответ на «Письмо в редакцию», напечатанное ИЭ в ЛГ 1 декабря 1956 г., Веркор отправил свое «открытое письмо» ИЭ, сопроводив его запиской: «Дорогой мой друг. Я посылаю Вам в этом же конверте „Открытое письмо“, которое я только что написал в ответ на Вашу статью, излагаемую французской прессой. Я подумал, что надо „ковать железо, пока горячо“. Думаю, что мое письмо будет здесь опубликовано раньше, чем Вы получите это послание. С нежностью к Вам и Любе. Веркор» (Л.3).
<Париж,> 12 декабря 1956
Ласточка не делает весны, но две ласточки, это, может быть, уже что-то. Я желаю, чтобы появление в Москве Ива и Симоны[610], которые вручат Вам это письмо, означало бы начало весны… А в данный момент мы — в самой тьме зимней ночи[611].
Все эти ужасные недели мы не переставали думать о Вас. Мы знали, что все удары, которые обрушились на нас при чтении новостей, были для Вас не менее болезненными, чем для нас.
Ив и Симона поведают Вам о тех днях и ночах, когда мы только и делали, что обсуждали — поворачивая то так, то этак — факты, думали о наших советских друзьях, пытались разглядеть на горизонте хоть проблеск надежды.
Я знаю, что отчаиваться нельзя, и дружба помогает мне. Это не просто сентиментальное чувство. Я знаю — благодаря Вам! — неисчерпаемые ресурсы Вашего народа, и я не забываю того, что Вы мне не раз повторяли: начавшееся движение необратимо, ход событий не остановится. Подлый нынешний момент — возможно, не более чем контрудар или зигзаг на долгом пути. Верьте, мы не покинем Вас в дороге. Дружба сильна, и мы будем держаться ради Вас, вместе с Вами. До скорой встречи, надеюсь, в Париже или в Москве!
Клэр[612] и я обнимаем вас обоих.
Впервые — ДП. С.656. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2124. Л.8–9.
<Париж, декабрь 1956>
Дорогой друг,
я знаю, что Вы не любите писать, но в трудный момент[613] я хотел бы получить от Вас известия.
Здесь активно комментируют Декларацию Пикассо и других представителей интеллигенции[614]. Мне она не кажется неудачной, тем более что негативных исторических обобщений в ней не содержится.
607
Имеется в виду происшедшие осенью 1956 г. подавление советскими войсками восстания в Венгрии и спровоцированная Египтом война Израиля.
608
Из-за подавления советскими войсками венгерского восстания.
609
Бела Иллеш (1895–1974) — венгерский писатель-коммунист, в 1919–1945 гг. живший в СССР (см. также П2, №364).
610
Франц. актер и шансонье Ив Монтан (1921–1991) и его жена актриса Симона Синьоре (1921–1985); концерты Монтана в СССР прошли с триумфальным успехом.
611
Имеется в виду восприятие К.Руа подавления венгерского восстания советскими войсками.
612
Жена К.Руа.
613
Имеются в виду реакция в мире на подавление советскими войсками восстания в Венгрии.
614
Речь идет об Открытом письме, опубликованном в «Монд» 22 ноября 1956 г. и подписанном 10 коммунистами — деятелями культуры Франции, в том числе П.Пикассо, а также его друзьями художником Э.Пиньоном и писательницей Э.Пармелен; в письме говорилось о необходимости срочного созыва съезда ФКП для обсуждения всех проблем, приведших к расколу в партии в связи с событиями в Польше и Венгрии.