А с ними вдруг что-то произошло — со всеми разом. Куда девались улыбки и веселое довольство на лицах — вместо них появилась скорбь, которая одинаково их состарила: даже в топотке хромовых сапожек послышалось старушечье шарканье.
«Что это с ними?» — спросил я, удивленно глядя им вслед.
«Ты, наверно, не знал, — медленно сказал Овчаренко. — Или забыл… жены офицеров и прапорщиков. Вдовы!.. Из той самой Майкопской бригады… служат теперь. Взяли в часть. Вместе легче, да и детей поднять надо… поставить на ноги.»
И непрошенным своим дружелюбием вырвал их из короткой наверняка — такой редкой для них! — беззаботной и, может быть, счастливой минутки, безжалостно вернул в горькое одиночество…
Как мог, и в самом деле, забыть!
Да и один ли я, Господи!
Русский бумеранг
«Запах горячего хлеба» — так назывался мой давний рассказ, опубликованный в одном из мартовских номеров журнала «Огонек» в далеком семьдесят седьмом году. Немудрящий и крошечный, скорее всего он так и затерялся бы в памяти, если бы вырезку с ним вдруг не обнаружил в самодельном конверте, который на днях получил из Новосибирска.
Кроме пожелтевшей, стертой на сгибах журнальной страницы в конверте было довольно длинное, детским почерком накарябанное письмо и полупустой, с крупными строчками посредине, явно ксерокопированный текст, который прямо-таки бросался в глаза — невольно прочитал его первым делом:
«10 декабря 1948 года в Париже Генеральной Ассамблеей ООН была принята Всеобщая декларация прав человека. Статья 25 Декларации посвящена правам человека на здоровье и надлежащее медицинское обслуживание. Согласно указанной статье: „Каждый человек имеет право на такой жизненный уровень, включая пищу, одежду, жилище, медицинский уход и необходимое социальное обслуживание, который необходим для поддержания здоровья и благосостояния его самого и его семьи, а также право на обеспечение на случай безработицы, болезни, инвалидности, вдовства, наступления старости или иного случая утраты средств к существованию по независящим от него обстоятельствам.“»
К чему бы это? — подумал. — Приложение к жалобе, которая ожидает меня в письме? К горькой какой-нибудь «слезнице»?..
Или приглашение к очередной дурацкой игре по почте — кто только в эти игры теперь не играет, кто не получает писем с предложением ну, немедленно, ну, в «сей секунд» подключиться к цепочке олухов, в которой только тебя и не хватает… причем тогда Декларация?
А, может, это какая-нибудь международная игра? — пронеслось. — Под эгидой ООН?.. Ну, да — детского фонда, как он там? ЮНИСЕФ, вот. Потому-то и детский почерк.
Взялся читать письмо и чуть ли не тут же вдруг зажмурил глаза и уронил голову… И много часов потом просидел в одиночестве с новосибирскими бумагами в руках, перечитывая то одну, то другую.
Но прежде придется попросить вас ознакомиться со старым рассказом: вся эта история началась по сути с него.
Вот он, этот давний рассказ:
Запах горячего хлеба
Я провожал друга.
Немножко прошел за составом, помахал вслед, постоял, пока последний вагон не скрылся за ближайшим поворотом, а потом повернул обратно и медленно пошел по перрону. Тут с Алексеем Петровичем и столкнулся.
Он был полярный летчик, лет пять или шесть назад мы познакомились на Севере, несколько дней жили рядом, и оба теперь обрадовались случайной встрече.
Поезд, прибывал с минуты на минуту, и Алексей Петрович предложил мне составить ему компанию, подождать вдвоем, а там и домой вместе — нам было по пути.
Он встречал брата, и, когда тот вышел из вагона, они обнялись так радостно и крепко, как могут обняться два родных человека, которые очень давно не виделись.
Я стоял в сторонке, но мне все равно было слышно, как приехавший молодой полковник растроганно говорил:
— Надо же такому, Алеша!.. Это сколько лет, а? А как увидал тебя, опять горячим хлебом запахло! — Он отступил на шаг оглядывая Алексея Петровича, сказал опять убежденно: — Вот!.. Понимаешь — слышу. Плывет от тебя хлебный дух!
Потом сидели мы в машине Алексея Петровича. Он прогревал мотор. Внутри стало собираться чуть пахнущее резиной тепло, но брат, сидевший позади — Павел Петрович, — положил подбородок на спинку сиденья, скосил на старшего радостные глаза, опять удивленно сказал:
— Что ты тут будешь делать — пахнет!
Алексей Петрович, тоже чему-то радуясь, подсказал:
— Хлебом все?
Брат его на миг оторвал подбородок от спинки сиденья, смеясь, кивнул:
— Хлебом!
Голос у него вдруг сорвался, какая-то нотка в нем заставила меня на миг обернуться. Полковник продолжал улыбаться, но лицо у него было виноватое — он, словно мальчишка, тер кулаком глаза…
В сорок первом ему было четыре года. Алексею пошел девятый. Самому старшему, Жене, только что исполнилось четырнадцать.
Жили они на пограничной заставе, на которой отец их командовал отрядом. В первое утро войны его смертельно ранили и, умирая, он попросил товарищей позаботиться о сыновьях. На мотоцикле с коляской их вместе с матерью довезли до ближайшего городка.
Чудом удалось им сесть в поезд, но на первой же крупной станции эшелон разбомбили. Осколком убило Женю, прикрывшего собой младших. У матери случилась горячка.
Умирала она тяжело, то и дело бредила и без конца приказывала Алеше ни в коем случае не бросать меньшего брата.
— Крепко за руку взял? — спрашивала она. — Вот и не отпускай ни за что! Так вдвоем и держитесь, так к своим и идите… Ночью, Алеша, спать ляжете, а ты все равно не отпускай. А то он маленький, откатится от тебя сонный, а вдруг паника… Подхватились да в разные стороны! Где искать? И ты всю жизнь будешь один, и он круглый сирота… Крепко его за руку взял, скажи, крепко?
Много лет потом мучил Алешу один и тот же страшный сон: будто ослабил он во сне руку, которой держал Павлика, и тот в самом деле от него откатился, а тут крики в темноте, толкотня, плач, и он никак не может найти маленького своего братца…
Но это уже потом. А сперва он и точно ни на мгновение не выпускал из своей руки исхудавшую Павликову ладошку.
Чего только с ребятами не случалось! В суматохе отставали от помогавших им взрослых, ночевали в поле одни, прибивались к отступавшим бойцам… Вместе с остатками разбитого полка попали в окружение, долго скитались по лесам и после жестокого боя вышли к своим только они — двое маленьких братьев.
И опять рядом тащились пешком и рядом тряслись в телеге, среди раненых солдат рядком сидели в кузове грузовика или, тесно прижавшись друг к дружке, спали на полу в переполненном душном вагоне.
Иногда у них днями не бывало во рту и маковой росинки. Пожилые беженцы отдавали им, случалось, последний кусок, делились крохами. Находились добрые люди, которые ненадолго оставляли их пожить у себя, и за это время обоих слегка подкармливали, чинили одежонку, обстирывали, а потом собирали узелок, подсаживали в поезд, и они все ехали и ехали вглубь России, пока через полгода, исхудавшие и вконец оборванные, не оказались в далеком зимнем Новосибирске.
Павлика тут взяли в детский дом. Алешу одна сердобольная женщина пристроила работать в пекарню.
Он здесь возле теплого хлеба отошел, отогрелся. А у Павлика были плохи дела. После стольких дней голода никак не мог он поправиться. Ноги его не держали, постоянно кружилась голова, и целыми днями он теперь лежал на кровати.
Однажды, когда Алеша пришел проведать Павлика, детдомовский врач сказал ему:
— Очень твой братишка ослаб. Сейчас его хоть слегка поддержать бы. Самую малость подкормить, чтобы опять на ноги стал… Впрочем, зачем я тебе это говорю? Ты и сам еще маленький — что ты можешь придумать?
И тогда Алеша решился.
Украсть хлеб в пекарне можно только из печки — дальше, когда его вынимали, с него уже не спускал глаз специально приставленный сторож.
Алеша выхватывал раскаленную форму, вытряхивал из нее дымящуюся буханку, прятал под рубахой и, согнувшись, выбегал из пекарни, мчался, что было духу в детский дом.