- Хорошо вам… - позавидовал Иван. А вот нам в школе весной как сказали, что теперь у всех будет форма - так до сих пор ничегошеньки не известно. В идти первого сентября - никто понятия не имеет. А, между прочим, меньше двух недель осталось!
Как так? - недоумённо нахмурился собеседник. - Сегодня ведь уже… ах да, конечно!
- Вот-вот, я тоже все время забываю. Если бы не эти придурки, которых лейтенант из нашего времени притащил - там вообще сейчас середина июля была бы. - вздохнул Ваня. - В общем, жизнь и тут мне свинью подложила. Ты прикинь было бы еще полтора месяца каникул! А из-за них иди теперь, как дурак, в школу…
- Ну да. - грустно поддакнул гимназист. - Как-то очень уж быстро лето пролетело. И сколько всего случилось! И погода, вон, уже не летняя…
Над Москвой, и правда, уже третий день висели плотные графитовые тучи. Время от времени они проливались на город реденьким дождиком, уже по осеннему зябким. Прохожие уже переоделись - на улицах замелькали суконные шинели, извозчики напялили армяки, а дамы вытащили из гардеробов плотные шерстяные жакеты. Мальчики тоже отложили легкие летние рубашки и полотняные брюки: Николка облачился в серую суконную гимназическую рубашку, оставшуюся от прошлого года; рубашка была уже ощутимо мала, и запястья мальчика смешно торчали из рукавов. Ваня же, в очередной раз плюнув на конспирацию, нацепил чёрные джинсы и нейтрального цвета толстовку без капюшона. Единственной уступкой здравому смыслу стало то, что толстовка оказалась без молнии.
Очередной дождик как раз недавно прекратился; сизые лужи украшали мостовые и тротуары; извозчики катили по Каланчёвской площади, разбрызгивая во все стороны брызги. Напротив здания Ярославского вокзала мальчики соскочили с задней площадки конки и, уворачиваясь от прохожих, поспешили к парадному входу в вокзал.
Мальчиков накрыла всегдашняя вокзальная суета: бродяги с их жалостными повествованиями, пивные буфеты с коржиками и бутербродами с селедкой, ларьки да рынки — настоящий «базар-вокзал», беспокойный приют странников, в котором всё на виду.
- А мы точно не опоздаем? В сколько поезд? - на бегу спросил Ваня.
- Сто раз уже говорил! - недовольно ответил Николка. - 4.35 пополудни, дачный поезд, из Сергиевского посада. Да вон, сам смотри!
Возле большого табло толпилась публика; вокзальный служитель, приставив стремянку, мелом списывал в одну из граф время прибытия.
- Точно, он! - увидел Иван. - Уже прибыл, получается! минут! Третья платформа… ага, это там. Побежали, а то пропустим!
Когда мальчики выскочили на перрон, Ваня остановился - так сильно на него каждый раз действовал неповторимый запах старых железнодорожных вокзалов. Остро пахли шпалы сумасшедшим сладким духом креозота — особой пропиточной смолы. Запах этот отличал железку от всего остального на свете. Во времени Вани шпалы по большей части делали из железобетона; хотя старые, деревянные шпалы еще не повсюду исчезли из обихода, отнюдь не все горожане двадцать первого века помнили уже этот пьянящий запах старой «чугунки».
Щемяще и тревожно пахла паровозная гарь - в локомотивах жгли каменный уголь, так что запах был густой и едкий.
То и дело сквозь вокзальный гомон прорывались свистки паровозов; им отзывались колокола, трели кондукторов и однотонно-одинаковые крики «Поезд отправляется!» да «Поезд прибывает!»
Нужный мальчикам поезд стоял у дальней платформы. Пассажиры покидали вагоны; дачники и прочая благополучная публика в шляпах и панамах, с кулечками и громадным носильщиком «номер восемь», шествующим впереди семейств в непременном фартуке с гирляндой чемоданов на плечах.
Николка пытался подпрыгивать, высматривая в толпе тех, кого они пришли встретить; Ваня же предпочёл решить вопрос кардинально, и вскарабкался на решётку, идущую вдоль края галереи.
Безобразие немедленно было замечено: пронзительная трель свистка вокзального служителя согнала нарушителя с насеста. Ваня недовольно скривился и соскочил вниз, на прощание продемонстрировав железнодорожнику средний палец. Но увы, никакого удовлетворения выходка не принесла: этому вульгарному жесту предстояло войти в употребление только через сто с лишним лет, так что ретивый железнодорожник оскорбления не понял.
Первым дачников заметил Николка: он запрыгал, завопил, замахал руками и вообще, повёл себя крайне несолидно. От семейства Выбеговых отделилась Марина - хотя Овчинниковы уже несколько дней, как были в Москве (Василию Петровичу пора было готовиться к началу учебного года), но Марину оставили с Выбеговыми, чтобы той досталось несколько лишних беззаботных дачных деньков.
Ваня, было, бросился вслед за товарищем, но остановился: вслед за Мариной навстречу Николке шла девочка, в бежевом платье с пелеринкой и в бежевой же шляпке. Мальчик сразу узнал спутницу Николкиной кузины: Варенька Русакова, с которой он познакомился еще в мае. Позже, ему всего раз приходилось встречаться с девочкой - во время приснопамятной вело-прогулке в Петровском парке. Ваня с Николкой провели тогда в компании подруг целый день; и с тех пор Иван не раз спрашивал друга об однокласснице кузины.
Девочка подошла ближе; Ваня с некоторым смущением увидел, что она узнала его, и теперь радостно улыбалась, махая рукой. «Глаза у нее зеленые… - машинально отметил мальчик, и тут же подумал, что никогда не обращал внимания на цвет глаз, например, своих одноклассниц. - И светятся как… будто золотистые огоньки! Или это просто солнце?
Тучи над городом и правда разошлись, и на платформу Ярославского вокзала щедро изливались лучи последнего летнего солнышка.
Здравствуйте, НикОл. - Сказала Варя и подала ладошку гимназисту. Потом поправила зачем-то шляпку, и повернулся к Николкиному спутнику.
- Здравствуйте… Ваня, верно? Мы ведь с вами знакомы, помните? Меня зовут Варя Русакова, я…
-Помню, конечно! - весело сказал Иван. - Очень рад, снова видеть вас. Хорошо что все, наконец, вернулись!
23.08.2014 Москва
Note1
1
Note3
1