С большим трудом и усилиями только мог[2730] французский офицер успокоить своего подчиненного и внушить ему, что никто не стрелял по нем и что никого не нужно наказывать.
— Une vilaine face, tout de me même,[2731] — несколько раз повторял загорелый француз, угрожающе глядя на Пьера.
— A bah! Alors c’est différent,[2732] — наконец сказал он,[2733] поняв, что его капитан был доброжелательно расположен к Пьеру. — Vous dites qu’il parle français. — Parlez vous français, vous,[2734] — обратился он к Пьеру.
Пьер, пожав плечами, ничего не ответил.
— Tant pis,[2735] — пробормотал загорелый француз. — Je les ai vu à l’oeuvre, capitaine, je les ai vu à l’oeuvre, ces gredins de moujiks à Smolensk. Ils demandent a être menés la main haute, la main haute, capitaine,[2736] — проговорил он, уходя и бросая строгий взгляд на Пьера.[2737]
Французский офицер вместе с Пьером вошли в гостиную, которую им отворил Герасим. Французский офицер, не столько по белым рукам, по перстню, который был на Пьере, и по его белью, которое, хотя и грязное, было тонко, сколько по всем приемам Пьера и по его презрительному молчанию на грубые слова солдата понял qu’il avait affaire à un gentilhomme,[2738] и ему, видимо, хотелось разговориться и сблизиться с Пьером. Он еще раз стал благодарить за спасение жизни. Пьер ничего не ответил.
— Эти комнаты могут быть в вашем распоряжении, — сказал Пьер и хотел уйти.[2739] Офицер взял за руку Пьера и просил присесть и побыть с ним хоть несколько минут.
— Sans vous je risquais de manquer le plus beaux moment de la campagne.[2740]
— Я не могу не быть вам благодарным. Меньшее, что мы можем сделать, это — по крайней мере, чтобы знать взаимно, с кем мы имеем дело, — сказал офицер, подвигая кресло Пьеру.
Пьер сел.
— Comte de Merville, capitaine de dragons,[2741] — сказал офицер, называя свою фамилию и кланяясь с приемами человека большого света.
— Вы меня извините, что я не могу сказать вам своего имени, — сказал Пьер. Мервиль с удивлением посмотрел на Пьера, но тотчас же переменил разговор.
— Итак, вы не сделали, как другие, вы остались в Москве, — сказал он. — Это ваш дом?
Пьер сказал, что дом этот не принадлежит ему и что он только случайно живет в нем.
— Ах, да, вы нанимаете, — сказал французский офицер, беспокойно оглядываясь. — Но все-таки вы — дома, я разумею, вы нанимаете этот дом?
— Нет. Только по некоторым обстоятельствам мне было неудобно жить в своем доме, и я переехал сюда.
Наступило молчание, во время которого Мервиль оглядывался и вдруг с неловкой улыбкой сказал:
— Mon cher, je meurs de faim, est ce que vous ne pourriez me donner quelque chose... à manger?[2742]
Последнее чувство враждебности к Мервилю, как к врагу, которое оставалось еще в душе Пьера, исчезло при этих словах и этом дурно скрытом выражении голода. Он пошел к Герасиму и попросил его подать поесть и выпить того, что было.
Когда принесены были яичница, самовар, водка и вино, француз просил Пьера принять участие в этом répas.[2743]
Пьер, не евший еще в этот день, охотно согласился. Мервиль начал говорить о войне и о значении Москвы. Мервиль недоумевающе спрашивал Пьера, что такое значило настоящее положение Москвы, к чему подвести его: сдана ли Москва? покинута ли? с бою ли отдана она? Настоящее положение Москвы не подходило ни под какие правила или предания истории.
Пьер ничего не мог отвечать ему на это: он тоже не понимал, что такое значила эта Москва в это после обеда 2-го сентября. Он отвечал своему собеседнику, что по некоторым причинам, о которых он ничего не может сказать, он был лишен возможности знать то, что делалось в городе.
Подчиняясь невольно тому хорошему расположению духа и оживлению, которое возбуждается водкой и утолением голода, разговор их стал оживляться.
Они заговорили о предшествующей кампании, о Бородинском сражении, при котором Пьер не мог удержаться, чтобы не сказать, что он присутствовал.
— Да, с тех пор, как существует мир, не происходило такого великого сражения, — сказал Мервиль. — И вы доказали, что вы — великая нация!
Мервиль, очевидно, старался быть приятным своему собеседнику и беспрестанно восхвалял русских, но всё то, что было лестного в его речах для самолюбия народного, уничтожалось тем, чего не переставал сознавать Пьер, что всё это лестное говорилось в Москве французом.
Как ни старался быть осторожен Мервиль в своих разговорах, он все-таки беспрестанно бередил рану народного самолюбия Пьера. Вероятно, Мервиль заметил это: он с тактом светского и образованного человека переменил разговор. Под влиянием выпитого вина и после дней, проведенных в уединении, Пьер испытывал невольное наслаждение в разговоре с человеком своего мира и по свойствам своим ему в высшей степени симпатическим. Кроме того, Пьера бессознательно[2744] забавляло и увлекало то удивление, которое он возбуждал в Мервиле, выказывая ему свое, неожиданное для французского офицера, общее европейское образование,
Пьер, чувствуя на себе обязанности хозяина, налил Мервилю стакан вина. Французский офицер с улыбкой указал на другой стакан, предлагая выпить вместе.
— Timeo danaos et dona ferentes,[2745] — сказал Пьер, улыбаясь.[2746]
— О нет, напротив, — отвечал Мервиль, поспешно выпивая свой стакан. — Мы произносим по-латыни иначе, — и он сказал ту же цитату французским произношением.
Мервиль, задумавшись, с улыбкой на лице, долго смотрел после этого на лицо Пьера. Этот[2747] таинственный человек, видимо, сильно занимал его. Вследствие цитаты из Виргилия, они заговорили о римском поэте, потом о французских трагедиях,[2748] и оба сошлись в предпочтении Корнелья[2749] Расину.
Разговор был прерван приходом нового французского офицера, приятеля Мервиля. Новый офицер этот, как сообразил Пьер по его мундиру, отношениям с Мервилем и их разговорам, был старше чином Мервиля и занимал, вероятно, важный пост при штабе какого-то важного лица. Он поминал часто маршала, говорил об общих распоряжениях и о том, что делалось dans le Kremlin[2750] и в центре города.
Офицер этот, плотный, высокий, с широким лбом, выдвинутым подбородком ясного, бритого лица, очевидно, был из тех детей Революции, которыми была полна армия Наполеона и, несмотря на высшее положение в войске, он, видимо, дорожил своей дружбой с аристократом Мервилем. Пьер, которого Мервиль представил этому офицеру под именем le maitre de maison,[2751] несколько раз хотел уйти во время разговора этого офицера, но какое-то невольное чувство и слабости, и любопытства, и отчаяния удерживало его. Герасим принес еще две бутылки вина, и Пьер, не отказываясь от вина, которое наливали ему, слушал разговор офицеров.
2730
Зач.: новый знакомый Пьера
2731
[— А все-таки отвратительная рожа,]
2732
[— А, вот что! Тогда другое дело,]
2733
Зач.: наконец, когда ему объяснили
2734
[— Вы сказали, что он говорит по-французски. — Вы по-французски говорите, эй?]
2735
[— Тем хуже,] Зач.: сердито перебил Кадор.
2736
[Я их видел за работой, капитан, я их видел за работой, этих подлецов мужиков в Смоленске. Их нужно держать в ежовых рукавицах, в ежовых рукавицах, капитан,]
2737
Зач.: C’est un bon garçon ce Cador, mais soldat jusqu’au bout des ongles [Кадор — добрый малый, но солдат до кончика ногтей], — сказал
2738
[что он имеет дело с дворянином,] Зачеркнуто: и старался смягчить грубость своего товарища. Пьер ничего не ответил на это и сказал, что эти комнаты, в которые они вошли,
2739
Зач.: Офицер сказал, что комнаты прекрасны, но он просил
2740
[ — Без вас я подвергался опасности пропустить самый прекрасный момент кампании.]
2741
[ — Граф де Мервиль, драгунский капитан,]
2742
[ — Милый мой, я умираю с голоду, не можете ли вы дать мне чего-нибудь... поесть?]
2743
[завтраке.]
2744
Зачеркнуто: <радовало> веселило
2745
[— Боюсь данайцев и дары приносящих,]
2746
Зачеркнуто: и невольно забавляясь удивленном
2747
Зач.: странный
2748
Зач.: которые оба одинаково любили. За бутылкой вина Пьер всё более и более забывал свою роль и свои мрачные намерения и испытывал всё более и более бессознательное удовольствие в приятной беседе и бессознательное чувство давно уже неиспытанной им беспричинной радости жизни.
2749
Так в рукописи.
2750
[в Кремле]
2751
[хозяина дома,]