— Так вот,— продолжал Садиков,— дадим тебе пять рублей, а ты про нас не говори никому, ладно?
— Я от вас денег брать не стану,— хмуро сказал Андрей.
— Ты не думай, не думай,—замахал руками Садиков,— мы тебя не подкупить хотим, что ты! Просто, знаешь, ты целую ночь потратил, потом родителей твоих сейчас нет. С деньгами-то небось не очень хорошо...
— И молчать не стану,— хмуро сказал Андрей.— Это что ж получается: за тысячи километров мальков везли, сколько лет ждали, чтобы форель расплодилась, а вы из-за баловства такую ценную рыбу губите!
Садиков смотрел на Андрея, улыбался и сжимал кулаки. Улыбался он потому, что не решался переходить к угрозам, а сжимал кулаки от ненависти к проклятому мальчишке, из-за которого заварилась такая каша.
— Степан Тимофеевич,— в отчаянии сказал он Мазину,— поговорите вы с ним. У меня нервы и так не в порядке, а тут еще...
— Хорошо,— сказал Степан Тимофеевич и обратился к Андрею: — Ты рассуди сам, Андрюша. Ну, попутал нас бес, собрались мы причинить государству ущерб, так ведь не причинили же? Рыба-то вся в озере осталась, а мы только сами потерпели: сеть у нас оторвалась.
— И знаешь что...— перебил Мазина Василий Васильевич, у которого в голове мелькнула идея почти гениальная.— Мы можем тебе эту сеть подарить. Поедем сейчас в залив, поищем ее, рыбу всю выпустим, пусть себе плодится дальше, а сеть тебе подарим. Она знаешь какая дорогая — пятьдесят рублей стоит! Ты понимаешь, что это такое — пятьдесят рублей?!
— Не нужна мне ваша сеть,— ответил Андрей.— Лов сетями только рыболовецким бригадам разрешен, а удочки у меня у самого есть.
— Держите меня! — закричал вдруг Садиков.— Сил моих больше нет! Изобью я этого проклятого мальчишку! Хоть душу отведу, а там будь что будет!
— Подождите, Андрей Петрович,— сказал Мазин,— успокойтесь, возьмите себя в руки. Еще не все потеряно.— Он повернулся к Андрею и заговорил жалобным, умоляющим тоном: — Пойми ты, Андрюша, вот мы, четверо взрослых почтенных людей, умоляем тебя. Ну совершили ошибку, ну виноваты, что же делать?
— Да я все равно ничего не могу,— сказал Андрей уже беззлобно, потому что ему стало жалко этих неудачливых, испуганных, растерявшихся людей, и он подумал, что в самом деле рыба ведь не погибла, небось постепенно выберется из сети, да и в крайнем случае можно будет сеть поискать и выпустить рыбу.
— Почему это ты не можешь? — настороженно спросил Мазин.— Молчи, да и все.
— А сеть мы при тебе выловим,— добавил ласково Василий Васильевич.— Не хочешь брать сеть — не надо. Мы при тебе ее разрежем на куски. Ну ее — сеть, от нее только одни неприятности.
— А Клаша? — сказал Андрей.
— Какая еще Клаша? — насторожился Степан Тимофеевич.
— Сестренка моя. Я ей велел, как светать начнет, в поселок скакать на лошади и сообщить в рыбнадзор. Теперь-то она уже давно, наверное, добралась. А оттуда долго ли по телефону сообщить. Уже небось катера вышли вас ловить.
— О, черт! — простонал Садиков.— Еще Клаша на нашу голову! Нет, я с ума сойду! Товарищи, давайте хоть поколотим мальчишку. Ну я вас прошу, ну пожалуйста...
— Замолчите, вы! — яростным шепотом сказал Василий Васильевич.— Это же будет отягчающее обстоятельство. Неужели вы не понимаете? Думаете, у меня руки не чешутся проучить этого дьявола?
В это время совсем близко зарокотал мотор. Несчастные браконьеры вздрогнули. Они представили, как по озерной глади летит катер рыбнадзора, и уже никуда не спрячешься, и даже возможность добровольно признаться и смягчить этим свою вину упущена. Они обвели глазами гладь озера, но нигде не было видно ни одного катера.
— Мерзавец! — неожиданно закричал Василий Васильевич.— Это он!
— Кто он? —с удивлением спросили Мазин и Садиков.‘
— Он поехал признаваться! — сказал Василий Васильевич и показал пальцем.
Моторка Коломийцева отошла от острова и, развернувшись, двигалась к берегу.
Валентин Андреевич все время прикидывал, как бы использовать преимущество, которое он имел перед бывшими друзьями. Мотор-то был только у него, значит, он мог бы, обогнав всех, первым явиться в рыбнадзор и покаяться. Конечно, добровольное покаяние и выдача соучастников зачлась бы ему в плюс при разбирательстве дела.
Пока была надежда, что удастся вообще все скрыть, он действовал вместе со всеми, но, услышав страшную новость про Клашу, которая небось все уже рассказала начальству, понял, что нельзя терять ни секунды. Садиков, Андронов и Мазин были так увлечены разговором с Андреем, что не заметили, как Коломийцев, пятясь, отошел от них, а потом повернулся, бегом кинулся к лодке, оттолкнул ее и запустил мотор.
Сейчас трое друзей, вернее, бывших друзей смотрели друг на друга в полном отчаянии.
Первым пришел в себя Садиков. Ни звука не говоря, он кинулся к своей лодке. Андронов и Мазин сразу сообразили, на что Садиков надеется. Может быть, какая-нибудь случайность поможет ему обогнать Коломийцева, а если случайности не произойдет, то все-таки он явится с повинной вторым. Это, конечно, хуже, но все-таки кое-что. Поэтому Мазин и Андронов тоже молча бросились к своим лодкам.
Задыхаясь, дрожа от нетерпения, все трое столкнули лодки в воду, вскочили на них и бешено заработали веслами.
— Валентин Андреевич!..— громко кричал Садиков Коломийцеву.— Нехорошо, Валентин Андреевич!.. Погибать, так всем вместе!
Но то ли мотор стрекотал слишком громко, то ли Коломийцев предпочитал не вдаваться в обсуждение морально-этических проблем, но он даже не повернулся на отчаянный крик Садикова. А Андрей Петрович, поняв, что делу словами не поможешь, с новой силой налег на весла.
Лодки шли почти ровно. Если одна из них выдавалась вперед, то гребцы на двух остальных с такой силой налегали на весла, что немедленно восстанавливали равновесие.
Все трое были люди не молодые. Все трое дышали тяжело и обливались потом, все трое смотрели друг на друга ненавидящими, яростными глазами. Каждому казалось, что остальные ведут себя подло, что это они втравили его в авантюру, а теперь пытаются на него же свалить всю вину. У Садикова порой вырывались проклятья. Он проклинал своих друзей, и мальчишку, и вообще все на свете. Василий Васильевич иногда вдруг испускал громкий стон. Испускал он его тогда, когда вспоминал, что сеть-то принадлежит ему и это, несомненно, будет установлено. А Степан Тимофеевич бормотал про себя: «Ой, не могу, ой, сердце лопнет, ой, задыхаюсь!»
Он был старше других и сердце у него вообще частенько пошаливало, но отчаяние заставляло его не сдаваться, и, несмотря на одышку и сердцебиение, он не отставал от Андронова и Садикова.
Иногда все трое оглядывались, чтобы посмотреть, не уменьшается ли расстояние между ними и моторкой Коломийцева. Увы, оно не только не уменьшалось, оно увеличивалось! Коломийцев гнал вовсю, и было совершенно ясно, что догнать его не удастся. Оставалось надеяться только на чудо. И как это ни удивительно, но чудо произошло.
Вдруг наступила какая-то странная тишина. Все трое были так увлечены своими мыслями, что не сразу обратили на это внимание, а когда обратили, то, как по команде, повернули голову. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и это все-таки было правдой: у Коломийцева заглох мотор. Моторка стояла неподвижно. Коломийцев с бешеной энергией дергал шнурок, которым заводится мотор, но мотор, испустив два или три непонятных звука, замолкал опять.
Появилась надежда. Силы друзей, или, вернее, бывших друзей, удесятерились. Три лодки с бешеной быстротой нагоняли моторку, расстояние стремительно сокращалось.
Коломийцев иногда поднимал голову и с отчаянием видел, что теряет единственное свое преимущество. Он снова и снова дергал шнурок, но мотор молчал. Если бы было время, Коломийцев разобрал бы его, выяснил причину поломки и заставил бы мотор работать. Но вся беда в том, что времени не было.
И вот гребцы нагнали моторку.
— А-а-а,— закричал Садиков,—влипли? И поделом! Уж мы теперь про вас такое наговорим!..