Я встал, потихоньку прибрался в комнате для разминки, склеил порванные вчера пленки, намазал кусок хлеба вареньем и, жуя, улегся опять, прислушиваясь к звукам внизу.
В общем-то, если не считать музыкальных стычек, я мирно жил с Ведьмановыми, даже раза два менял в их телевизоре лампы Семья их была тем необычна, что в ней отсутствовали мужчины. У тети Веры не было мужа, у Нэлки мужа тоже не оказалось, а Анютка привыкнет к этому безмужыо и, глядишь, — туда же. Не знаю, в чем там дело, но скорее всего в пианино. Шарахались, наверно, мужики от бряканья. Тут, видно, простой выбор: или муж, или бряканье. А может, и сложнее…
Часов в девять, когда наши уже встали и зуммер позвал меня завтракать, ведьмановские клавиши, наконец, проснулись. Не разобрав, кто там заупражнялся, я хвать тетрадку и — вниз. Дверь открыла тетя Вера. Бабушкой ее сделала Анютка, а сама по себе тетя Вера была моложе, стройней и, если честно, красивее моей матери, которой еще далеко до бабушки. И одевалась она всегда опрятно, даже когда спускалась в подвал за картошкой или когда выносила мусорное ведро.
— Доброе утро! — сказал я.
— Аскольд? Заходи.
В домах все квартиры по вертикали одинаковы, и я не раз пугал Ведьмановых, задумчиво останавливаясь на четвертом этаже и начиная втискивать свои ключ в их замочную скважину. Я вошел. На полу валялись игрушки, где-то смеялась Анютка.
— Знаете, тетя Вера, я сегодня впервые с нетерпением ждал, когда у вас заиграет пианино!
— Очень приятно! — улыбнулась она.
— А я не рано?
— Смотря за чем.
— По делу.
— По делу всегда кстати. В комнату пройдем?
— Нет, я коротко. — Я расправил свернутую трубкой тетрадку, из которой торчали два папиных листка. — Нельзя ли вот это перепечатать? Для класса.
Тетя Вера взяла тетрадку, полистала, разглядывая количество и качество записей, и сказала:
— В принципе, можно.
— Да? Спасибо.
— К какому дню?
— К завтра бы, потому что завтра мы уже должны раздать анкеты. Это анкетные вопросы. У нас форум горит! — сказал я, торопливостью стараясь подчеркнуть важность дела.
— Нет, Аскольд, к завтра не выйдет, — твердо ответила она, не считаясь с важностью, и еще раз прикинула объем работы. — В лучшем случае, ко вторнику.
— Ко вторнику?.. Ну ладно, ко вторнику.
— А сколько экземпляров?
— Тридцать, которые в тетрадке, и шестьдесят, которые на листочках, — боязливо сказал я.
Тетя Вера ужаснулась!
— Что ты, Аскольд! Что ты, милый! Я думала, два-три, а ты — шестьдесят!.. Нет-нет! Да если я буду делать даже по пять закладок, и то, представляешь, сколько мне придется шлепать? Я же с ума сойду! И без этою уж близко!.. Заставь-ка тебя одно и то же упражнение переписывать десять раз!
Я понуро молчал, поняв, что это ведь действительно не автомат — ух! — и все, а по буковке надо наклевать…
На шум из гостиной выглянула Нэлка, с кое-как схваченными на затылке волосами, в майке и в трико.
— Кто это?.. А-а, глушитель! Чего он хочет? — спросила она у матери, точно меня тут не было.
— Да вот перепечатать.
— Не печатай ему! Он вредный! Он не дает нам заниматься! — выговорила она опять же матери.
— Я уже не глушу.
— Два дня.
— И навсегда.
— Посмотрим! — Нэлка дернулась и исчезла, хлопнув дверью так, что пискнула защемленная игрушка.
Тетя Вера вздохнула:
— Вот такие дела, Аскольд, не могу. И не потому, конечно, что ты моих пианистов глушишь, а просто не в силах. Ведь объемные работы не для пишущих машинок. Тут надо снять кальку и печатать на светокопировальной установке.
Я насторожился.
— А в управлении она есть?
— Есть.
— И сколько это займет?
— Не знаю. Это у нас Нэля спец. Нэля! — позвала тетя Вера, и Нэлка тотчас вышла, уже в белой кофточке с большим вырезом. — Посмотри, сколько времени потребуется, чтобы снять вот с этого кальки и напечатать на вашей раме?
Нэлка включила свет и, небрежно-быстро просмотрев нашу писанину, авторитетно бросила:
— Три дня.
— Да меня же Забор убьет! — вырвалось у меня.
— Какой Забор? — спросила Нэлка.
— Комсорг наш.
— Ты уже комсомолец? — удивилась она, глянув на меня пристальней. — Ну и летит времечко! Давно ли я тебя учила пионерский галстук повязывать! Помнишь.
— Помню.
— И уже парняга!
— Да и ты уже мама, — заметила тетя Вера.
— Да, — печально согласилась Нэлка.
Вбежала Анютка и смело спросила меня:
— Ты чей?
— Это дядя Аскольд сверху, который нам с тобой бу-бу-бу делает, — пояснила Нэлка, и Анютка нахмурилась. — Но он больше не будет. Не будешь, дядя Аскольд?
Черняво-красивые и какие-то решительно-хищные физиономии всех трех Ведьманих были до того схожи, что меня прямо оторопь взяла — уж не дьявол ли тут замешан! А что, плодятся без мужей, церковь под боком, днями работай, пожалуйста, машинистками и чертежницами, ходи в детсад, а ночами летай на помеле! Дважды два пять! А собственно, почему бы с такой фамилией и не летать?
— Ну, вы тут договаривайтесь, — сказала тетя Вера, — а мы пошли. Анюта, кушать!
— Иди, Анютка! — Нэлка подтолкнула дочку. — Раз дядя Аскольд бросил бубукать, то ему, может, стоит помочь.
— Стоит, стоит! — поддержала тетя Вера.
— А за два дня тебя Забор не убьет?
— За два, пожалуй, нет.
— Тогда давай разберемся в ваших каракулях.
И она провела меня в ближнюю комнату, какую у нас занимал я. Будучи домоседом, я любил присматриваться к чужой обстановке, особенно у людей странных. Слева — узкая, еще не заправленная кушетка с зеленым ковриком на стене, под цвет наката, в углу — здоровенная коряга-спрут, на щупальцы которой были накинуты три разноцветные шляпки; справа — однотумбовый стол, над ним — двухъярусная полочка с цветком и с десятком книг, а чуть в сторонке, в петлях из жилки, висели рулончики разных бумаг; против кушетки — невысокий трельяж, под которым, свернувшись по-кошачьи, лежала еще одна коряжина Окно свободное — хорошо выглядывать, на полу — простенькая дорожка. Вроде, ничего странного, хотя, если Нэлка обитала здесь, а в гостиной бабушка с внучкой — я прежде видел там диван-кровать и маленькую конку, — то кто же тогда в третьей комнате? Уж не прячут ли там эти женщины трупы своих мужей, как Синяя Борола прятал своих жен?.. Веселенькая гипотеза! И выйдешь ли ты отсюда живым, товарищ Эпов?
На ходу подправив постель, Нэлка села на единственный стул и взглядом повелела мне встать рядом, что я и сделал. Взяв карандаш и заводив им по строчкам, она стала читать, медленно, исправляя нечеткие буквы и стрелками переставляя некоторые слова. Второй же рукой в задумчивости принялась поигрывать верхней пуговицей кофточки, то расстегивая ее и чуть распахивая ворот, то застегивая. Я с колокольной своей высоты так и уставился обомлело на эту пуговицу и на этот ворот, за которым полупряталась до жути манящая бездна «Околдовывает, околдовывает», — думал я, не в силах отвести глаз… Внезапно подняв голову и перехватив мой пугливо отпрянувший взгляд, Нэлка усмехнулась одними уголками рта и спросила:
— Может, сесть хочешь?
— Ничего, я постою, — пробормотал я.
— Hv, стой… Что это за слово?
— Где?
— Не туда смотришь, вот.
— А-а, это-о… «за-ин-тересованность».
— Ух, ты! А если я исправлю на «интерес»?
— Исправь.
— Забор не убьет?
— Нет, он не мелочный.
— Хм, — хмыкнула она, опять глянув на меня с каким-то оценивающим любопытством. — Ну что ж, почерк сносный и вопросики игривые. Вот, например: «Есть ли у тебя друг, в скобках — подруга?» Это в каком смысле?
— В половом, — храбро ответил я.
— Я так и подумала. А не рано ли?
— Какой же рано, когда я через два года могу жениться!
— Да? И женишься?
— Посмотрю.
Снова расстегнув пуговицу, Нэлка рассмеялась, ткнувшись лбом в тетрадку, но вдруг спохватилась.
— Собственно, чему я удивляюсь? Сама-то!.. Значит, тебе уже шестнадцать. А мне двадцать. Старуха.