Дело пошло легко. Иван Александрович исписывал страницу за страницей, боясь остановиться и спугнуть вдохновение. Перерыв пришлось сделать, когда рука, непривычная к такой работе, занемела.
Сосчитав страницы (их оказалось пять), Иван Александрович перечитал написанное, аккуратно подровнял страницы и нахмурился. Он понял, почему ему было так легко писать. Вместо мемуаров у него получилась сухая автобиография, которую полагалось писать для личного дела офицера. Вся его жизнь уложилась в неполных пять страничек. О чём писать ещё, он не знал. Тогда Иван Александрович попытался вспомнить свою службу год за годом, день за днём, но из этого ничего не вышло. Учения, стрельбы, совещания, проверки смешались в его памяти в беспорядочный набор тусклых картинок. Оказывается, он не помнил многих дат, имён своих начальников, подчинённых и сослуживцев, с которыми работал, пил водку, ходил на охоту, чьи дети приходили в гости к его сыну… Служебные конфликты, которые когда-то казались ему очень важными, сейчас выглядели глупыми и бесцельными. Он совершенно не мог вспомнить, из-за чего они возникли, почему были так для него важны и чем кончились.
И тут в голову ему пришла испугавшая его мысль. Он понял, что как ни переписывай автобиографию, жизнь, в сущности, прожита, и прожита плохо, неинтересно, бесцельно, и не жизнь это вовсе, а прочерк между датами рождения и смерти. Иван Александрович разорвал исписанные страницы, потом достал из серванта бутылку коньяка и начал пить рюмку за рюмкой, не разбирая вкуса и не закусывая, безуспешно пытаясь смыть саднящую горечь в горле. На следующее утро он позвонил знакомому кадровику и попросил подыскать ему работу.
На военной кафедре Ивану Александровичу предложили читать курс «Основы тактики ВВС». Ознакомившись с темпланом, Иван Александрович начал привычно перекраивать его под себя, однако ему вежливо объяснили, что все преподаватели должны работать по одним и тем же документам.
– Прочитайте курс пару раз, – сказал начальник кафедры, – а тогда мы к вашим предложениям вернёмся.
В большой «поточной» аудитории Иван Александрович сразу почувствовал себя неуютно. На незнакомого преподавателя с весёлым интересом смотрело семьдесят пар глаз, для этих молодых ребят было совсем не важно, кем он был и чем занимался до тех пор, пока не вошёл в аудиторию, и ему каждый раз придётся доказывать своё право находиться у доски.
Иван Александрович начал занятие и быстро понял, что читать лекции он, в сущности, не умеет. Раньше его внимательно слушали из уважения к должности, и он мог себе позволить быть косноязычным, повторяться, и вообще, говорить столько, сколько считает нужным. Здесь было совсем другое дело. Сначала его слушали хорошо, но потом в аудитории возник тихий гул, хорошо знакомый любому преподавателю и свидетельствующий о том, что лекция провалена. Иван Александрович понял, что говорит скучным, казённым языком и то, что он пытается рассказывать, студентам совсем неинтересно. Он с трудом довёл лекцию до конца.
Второе и третье занятия оказались ещё хуже. Студенты слушали Ивана Александровича без всякого интереса, переговаривались, одни что-то читали, другие тихо скучали, у одного студента Иван Александрович разглядел наушники плеера. Замечания и взыскания не помогали. Иван Александрович стал нервничать, перескакивать с одного вопроса на другой, возвращаться к пропущенному материалу, путался сам и путал студентов.
Окончательно расстроенный, он пошёл к начальнику кафедры. Тот спокойно выслушал его и посоветовал походить на занятия к другим, более опытным преподавателям.
Кроме него «Тактику ВВС» читали ещё два офицера, и читали совершенно по-разному.
У одного преподавателя лекция превращалась в игру. Он говорил спокойно, не повышая голоса, домашним тоном, часто шутил. Студенты всё время подавали реплики с мест, но он не раздражался, а, казалось, наоборот радовался им, отшучивался, предлагал вместе поискать ответ на заданный вопрос, словом, вёл себя несерьёзно. В аудитории было шумновато, однако, с удивлением отметил Иван Александрович, это был какой-то рабочий шум, студенты успевали вести конспект, и постепенно сухие и скучные цифры тактических и боевых радиусов, удалений от линий фронта наполнялись смыслом и выстраивались в чёткую и логичную схему.
Другой преподаватель вёл занятия совсем по-другому. Предельно чёткие и сухие определения, схемы и графики привлекали своей безупречной логикой. Офицер, фактически, диктовал готовый конспект, интонациями выделяя важные места. И здесь в аудитории был порядок. Студенты, не отвлекаясь, записывали, иногда переспрашивая и прося повторить.
Ивану Александровичу больше понравился второй преподаватель, однако вести занятия так, как он, не смог, и до конца семестра просто читал материал по тетради, стараясь не смотреть в аудиторию…
Экзамен по тактике ВВС принимали комиссией. Студенты довольно бойко рассказывали про «Базирование частей Дальней авиации», «Формы боевых действий» и «Виды боевого обеспечения», но когда очередь дошла до взводов Ивана Александровича, картина изменилась. Студенты мялись, путались, не могли ответить на простейшие вопросы. Один, второй, третий… Начальник кафедры нахмурился и приказал собрать конспекты взвода. Пролистав несколько тетрадей, он подровнял стопку, аккуратно положил её на край стола и молча вышел из аудитории. За ним по одному стали исчезать другие преподаватели, и, в конце концов, Иван Александрович остался один…
В весеннем семестре «Тактику ВВС» не читали, и вопрос о преподавании отпал сам собой. Тогда Иван Александрович предложил взять на себя кафедральную отчётность. Обложившись экзаменационными и зачётными ведомостями, он взялся за давно знакомую и привычную работу – составление донесений, однако немедленно столкнулся с трудностями. Оказалось, что в институте никто точно не знал, сколько у них учится студентов. Кто-то досдавал «хвосты», кого-то отчисляли, кто-то восстанавливался после «академки». Основные ведомости, дополнительные ведомости, дополнения к дополнительным ведомостям, индивидуальные экзаменационные листы, в просторечии называемые «допусками», всё было страшно запутано. Иван Александрович начал раздражаться, тем более что его проблем никто не понимал. «Да вы пишите среднепотолочно…» – посоветовал ему начальник учебной части, – «все равно донесение устареет через день после отправки!» Но Иван Александрович «среднепотолочно» не мог. Он попытался привести всю систему в идеальный порядок, в результате чего запутал её окончательно. Тогда Иван Александрович стал ходить по деканатам и быстро испортил со всеми отношения. Деканатские методисты, привыкшие к улыбчивым и вежливым офицерам, пожаловались на вздорного отставника начальнику кафедры, а тот не скрыл эту жалобу от Ивана Александровича. Походы в деканаты пришлось прекратить.
Характер Ивана Александровича менялся: он стал по-стариковски обидчивым, мелочным и занудным. Преподаватели, любившие поболтать с ним в перерывах между лекциями, стали избегать его. И – удивительное дело – начали стареть и его вещи. Щегольской, серый в тончайшую чёрную полоску костюм обвис, начали пузыриться рукава и загибаться уголки воротничка на сорочке. Вообще, казалось, будто Иван Александрович как-то ссохся, ссутулился, истёрся.
А потом умерла его жена.
Иван Александрович прожил с ней много лет. Он не задумывался, любит ли он её, и любит ли его она, они просто долго жили вместе, привыкли друг к другу, но у каждого была своя жизнь, в которую они привыкли друг друга не пускать.
Жена нередко прихварывала, но говорить об этом не любила, а Иван Александрович привык не спрашивать. Однажды она, как бы между прочим, сказала мужу, что ей нужно лечь в больницу, а через неделю ей сделали операцию. Иван Александрович дождался окончания операции, но к жене его не пустили, сказали, что она в реанимации, но пугаться не нужно, и что это нормально.
На следующий день Иван Александрович опять приехал в больницу, но в палату его опять не пустили. Целый день он просидел на лавочке около одноэтажного домика, в котором размещалось реанимационное отделение. Иногда он подходил к дежурной медсестре и, услышав: «Состояние стабильное, без изменений» возвращался на своё место. Домик оброс густыми, неопрятными кустами, и Иван Александрович часами следил за игрой теней от листвы на асфальте. Ни книги, ни газеты он с собой не брал – просто сидел и ждал. Вечером он уехал домой, а на следующее утро опять подошёл к окошку справки. На этот раз, услышав фамилию жены, медсестра сказала: «Подождите минутку» и куда-то ушла. Вскоре она вернулась вместе с человеком в зелёном хирургическом костюме. Он подошёл к Ивану Александровичу и молча протянул ему прозрачный пакетик, в котором лежал крестик на серебряной цепочке и обручальное кольцо. Иван Александрович удивлённо посмотрел на пакетик, потом поднял взгляд на врача и всё понял.