Настолько рельефно-зрима и натуральна была развернувшаяся перед нами картина, что мы почувствовали себя не зрителями, а участниками происходящего.
Диктор объявляет:
— Южный Вьетнам.
Над джунглями полыхает пламя. Скрючиваются в огне бамбуковые хижины. Искры огненным фейерверком уносятся в небо… На деревенской площади — обезумевшая толпа. Солдаты загоняют толпу в ров, окруженный колючей проволокой. В стороне пылает буддийский храм. Это монахи добровольно предают себя сожжению на костре, запаленном американцами… Среди южно-вьетнамских солдат маячат рослые фигуры американцев. Один из них, видимо офицер, стоит в сторонке с сигаретой в зубах и время от времени подает команды. Деревянные стены храма рушатся. Ров наполнен доверху. Солдаты насильно сталкивают остальных на головы тех, кто уже находится в яме. Солдаты подкатывают к яме какие-то баллоны на тележках…
И вдруг эта страшная картина исчезает словно по мановению волшебного жезла. Рисовое поле, тянущееся почти до горизонта, огороженного зеленой стеной джунглей. Туда, к непроходимым спасительным зарослям, по колено в воде, спотыкаясь, торопливо бредет длинная вереница полуголых людей — женщины с детьми за плечами и на руках, подростки, старики с посохами… Кого-то несут на носилках…
Беглецы то и дело оглядываются, их лица искажены ужасом… Но вот, заглушая детский плач и гомон толпы, возникает вибрирующий рев огромной силы; на людей падают крестообразные тени реактивных бомбардировщиков. Звук настолько силен, что люди валятся с ног, как колосья под взмахами косы, они, захлебываясь, барахтаются в рисовой топи. Самолеты проносятся совсем низко и исчезают мгновенно, осыпав колонну массой небольших черных цилиндрических снарядов. Это не фугаски. Цилиндры рвутся без грохота и огня, с негромким хлопаньем, и над полем возникает вуалеподобная, слоистая пелена тумана…
Те, кому удалось подняться на ноги, судорожно хватаются за горло, зажимают рты, пытаясь преодолеть подступающую неудержимую рвоту, и — снова падают в болото, чтобы уже не встать…
Зловещая тишина повисает над полем и аудиторией. Свидетели этого чудовищного злодеяния как бы окаменевают…
— Ангола, — произносит диктор.
Как камень, падает в молчание это слово. Зал погружается в темноту внезапно. Показываются длинные, крытые соломой невзрачные постройки. Территория, где стоят они, обнесена несколькими рядами колючей проволоки. Еще дальше виднеются какие-то зеленые фургоны на резиновых колесах, палатки и радиоантенна на длинном шесте. Можно различить фигуры людей в одежде цвета хаки.
Зал подплыл к самым воротам странной тюрьмы. Это грубо сколоченные деревянные ворота. Возле них шесты, вкопанные в землю, на каждом из них торчит отрубленная голова. Судя по темному цвету кожи, широким ноздрям и толстым губам, головы принадлежат хозяевам этой земли… Зал прошел сквозь ворота и оказался внутри большого двора, посредине которого глубокая яма. В яме — беспорядочная куча обезглавленных тел.
Дверь одного из бараков отворилась и оттуда вышли шестеро белокожих наемников с дубинками и большая собака. Они подошли к другому бараку, загремел тяжелый засов. Собака ощетинилась, зарычала. Солдаты засучили рукава своих зеленых рубашек, расстегнули кобуры, чтобы оружие было под рукой, взяли палки и закричали кому-то в бараке. Ответом было молчание. Тогда стражники спустили собаку с поводка, и та, задыхаясь от лая, кинулась в дверь. Раздались крики, из барака показались изможденные люди. Их было человек двадцать. У них была черная кожа и связанные за спиной руки. Как и у тех, кто сейчас находился на дне отвратительной ямы.
Один из них ударил ногой рассвирепевшую овчарку. Солдаты повалили его в грязь и оставили на расправу собаке. Остальных выстроили по двое в ряд и ударами дубинок погнали к яме. И люди шли, скользя ногами в раскисшей глине, падали, поднимались и снова шли. Трое из них затянули какой-то мотив. Их сразу же привязали к столбам. Тогда подхватили тягучий мотив остальные. Солдаты, ругаясь, заставили их опуститься на колени у самого края ямы. Один из солдат, видимо, старший по званию, вытащил пистолет и прошелся вдоль ряда обреченных анголезцев. Вот дошел до крайнего пленного, остановился и что-то ему сказал. Африканец повернул голову и плюнул на своего палача. Каратель покончил с ним выстрелом в лицо.
Остались трое, привязанные к столбам. С ними, видимо, решили покончить иначе. Один из солдат, ростом выше остальных, вынул из ножен палаш и пальцем попробовал острие. Ухмыльнулся, оставшись доволен проверкой, и подошел к первому столбу… Р-р-раз!
— Ах-х! — одной грудью выдохнул зал.
Следующий… Р-р-раз!.. Еще один. Р-р-раз!.. Готово. Теперь осталось перерубить веревки и сбросить обезглавленные трупы в яму. Палач в мундире вытер клинок о какую-то тряпку и вложил его в ножны. Пьяная ухмылка так и не сошла с его физиономии. Внезапно он поскользнулся и плюхнулся прямо в кровавую лужу. Когда он поднялся, изрыгая проклятия, и двинулся по направлению к нашему ярусу, с головы до ног заляпанный кровью, рычащий, огромный, с разведенными в стороны руками, изображение вышло за пределы нормальных размеров. Видимо, операторы «Аргуса» намеренно дали крупный план, словно бы для того, чтобы сказать: «Смотрите, люди! Смотрите!.. Вот оно — подлинное лицо колонизатора!»
И вдруг — истерический женский крик:
— Остановите!
Это кричит Мэри. Она судорожно вцепилась в подлокотники кресла, и из груди ее рвется неудержимое, сотрясающее тело рыдание. Этот крик подхватывают другие голоса в зале.
Изображение исчезает, освещение включено, шар замер. В зале творится нечто невообразимое. Люди вскакивают с кресел, яростно жестикулируют, проклятия смешиваются с плачем.
— Внимание! — раздается громовой голос. — Просьба соблюдать спокойствие на местах.
Постепенно восстанавливается относительный порядок. На ярусах появляются люди в белых халатах.
На небольшую площадку перед амфитеатром выходит человек с микрофоном в руках. Он успокаивает публику и руководит эвакуацией тех, кто слишком болезненно перенес это ужасное зрелище. Затем обращается к присутствующим: