На дне
Он лежал на дне глубокой обширной воронки, которую можно было назвать и бутылкой. Небо отсутствовало. Горлышко бутылки закрылось. Наверное, псевдоученые назвали бы это хрональной сингулярностью. Над Лауницем тускло светилась гуща, напоминающая «зеленку». Казалось, она имела волокнистую нитевую структуру, но в то же время эти волокна и нити легко меняли направления и кривизну, как струйки жидкости. Гуща напоминала то колоссальное строение в готическом стиле, то внутренности какого-то огромного животного, левиафана.
От «армадилльо» не осталось ничего, даже обломков. От «Веры» – остатки каркаса, точнее, кусочки аллотропного углерода и несколько крупиц легированного металла. Действительно, не шлюха она в привычном понимании этого слова. Техманн, считавший себя женщиной за счет психопрограммы. И в этой имитации было что-то светлое. Наверное, под конец она что-то поняла, а может и пораньше, однако соскочить с поезда уже не могла – программные заглушки не позволяли. Но Бог знает, какие процессы психической самоорганизации могут произойти в сложном техническом устройстве. Где есть сложность, там появляется интеллект, а где есть он, там, наверное, зарождается дух.
Среди кусочков углерода лежал цилиндр из светлого металла – последний подарок «Веры».
Он догадался, что это декоррелятор по технологии Заварзина.
Потом Лауниц стал ощущать тепло своего тела. В отличие от техманна, он уцелел, наверное, потому, что потоки агрессивной нитеплазмы так и не смогли проникнуть в него.
Лауниц дополз до цилиндра, подхватил, встал – и в этот момент сила тяжести поменяла свое направление. Его понесло вверх, сквозь гущу, которая размыкалась перед ним и снова смыкалась за ним, как за чужеродным телом. Спустя непонятный промежуток времени перед ним открылся космос, который весь был заполнен этой субстанцией. Может быть, более разреженной, чем на дне воронки, – благодаря этой разреженности было видно, что нет ему ни конца ни края. Это был живой космос, созданный нитеплазмой в дополнительных измерениях времени.
Волокнистая субстанция соединялась в пучки – ризоморфы, а те сплетались в узлы. Когда по ним проходили пульсации, они казались своего рода сосудами.
Лауница потянуло к одному из узлов. Приближаясь, он все более напоминал огромное сооружение, висящее в бездне, – настоящий дворец с очень мелкими, многочисленными и запутывающими глаз архитектурными элементами и огромными искривленными колоннами, напоминающими скелетированные ребра.
Из-за этих колонн-ребер выглядывала жадная бездна. Раз – и она потянула его, но не удержала. Это было как мимолетное погружение в ад.
Она питалась временем, которое не смогли израсходовать живые разумные существа. И эта неизрасходованная энергия вызвала у Лауница ощущение скопившей мерзости, жадности, зависти, нечистого страха. Бездна втягивала время, не ставшее работой человеческого духа.
Здесь шли катаболические процессы, высвобождающие хрональную энергию, которая будет израсходована нитеплазменной грибницей для пролиферации мицелия, роста новых почек, образования спор.
«Дворец» являлся силовой установкой, энергостанцией нитеплазмы.
Собственно, все описательные слова Лауниц подобрал много позднее, а тогда он только понял, что для уничтожения нитеплазменной энергоцентрали надо погрузиться в бездну.
Он знал, что это должно убить его, но автоматически преодолевать страх смерти его научили давно.
Лауниц вернулся в бездну распадающегося времени, и за какое-то мгновение перед ним пролетела запись всей его жизни.
Он с бабушкой стоит в церкви, слушая пасхальное песнопение. Следит за румяной щечкой своей одноклассницы. Бежит в училище десятикилометровую дистанцию, а когда легкие, кажется, разорвутся и вылетят наружу, открывается второе дыхание, приходит легкость, почти полет. Боксирует в спарринге со своими будущими боевыми товарищами из разведроты ДШБ. Получает первое боевое задание от своего командира. Вступает в свой первый бой где-то в горах, смотрящих на море. Первый раз смотрит в глаза существу, которому платят за убийство, оно всего в десятке шагов. И опережает его пулей из крупнокалиберной винтовки, чтобы спасти других людей, чьи потухающие глаза с последней надеждой смотрят из ямы. Он, в составе группы спецназа космофлота, на орбитальной станции «Джуп-12», где жилой отсек разрушен, кают-кампания забита телами погибших – на них словно почки, зеленоватые вздутия.
Лауниц выпустил из рук активированный декоррелятор…
Прошло, может, несколько миллисекунд – или же век, грибницу теперь корчило и рвало, порванные гифы и ризоморфы сметало в багровую воронку, одну за другой, множество за множеством. Грибница пыталась сопротивляться, но общая организованная сила была потеряна. Какое-то светящееся багровым светом создание, похожее на крылатого змея, только с глазами-пуговками крысака, сейчас терзало конвульсирующий мицелий. Наверное, это был вредитель грибницы. Лауница задело крыло «змея», всякая ориентация была потеряна в бешеном вращении вокруг нескольких осей. Чувства и мысли Лауница словно разметало центрифугой.
Позднее, когда они немного собрались, стало ясно, что «змей» вытащил его из бездны и пронес сквозь темпоральный барьер.
Их вынесло в город в районе фонтана на Гастингс-сквер, где засыхали, чернея, побеги зла.
«Змей» отпустил Лауница; в меню зверя, похоже, входили не мясные блюда, а гнездовья нитеплазмы.
Полчаса спустя Лауниц пришел в себя, поднялся с изъеденного мицелием покрытия площади. Лауница вырвало желчью и он даже не смог вспомнить, когда последний раз ел. Он побрел по городу, разрушенному нитеплазмой и операциями «Вау». Часть погибших горожан уже успели вывезти на безопасную утилизацию, но большинство еще лежало на улицах под пластиковыми покрывалами, показывающими их жуткие, искаженные мицелием очертания.
Над головой пару раз пробурили воздух ооновские вертолеты «Ка-70», но стрельбу на поражение открывать не стали.
Автовокзал лежал в развалинах, а за ним была граница карантинного периметра. Ограждение из пластинчатой проволоки, КПП с контрольным порталом. Карантинный периметр города был ничем иным, как новой границей Зоны.
Лауниц оглянулся назад – метрах в ста маячил крысак, хотя вообще-то они стараются к периметру и на километр не подходить. Свой или не свой? Сеня или не Сеня? Вроде Сеня – левое ухо характерно так приопущено. А еще – чем-то он был похож на того крылатого змея, вредителя грибницы. Лауниц помахал другу рукой.
– Прощай, Сеня.
Когда он вступил на вокзальную площадь, на него наставили стволы здоровенные пятиметровые ягдкнехты модификации «K», над головой застрекотали дроны МИВК.
– Стоять! – заорали в рупоры парни из «Вау». Их головы в шлемах с зеркальными забралами выглядывали из-за бетонных блоков КПП.
– Пропустить, – рявкнул какой-то военный, без мегафона, но было слышно далеко.
Лауниц прошел рамочный сканер, КПП, ощетинившийся стволами, но молчаливый, и мостик над тремя полосами заграждения. За ним увидел генерала в русской форме, с бэйджем ООН, рядом стояло еще три ооновских офицера, смуглые, мелкие – похоже, индусы. Скорее всего, они вышли из только что приземлившегося роторника – его движки, похожие на трубы линкоров, еще выдували облака пыли с посадочной площадки.
Лауниц с русским военным повстречались глазами, но ничего не сказали друг другу. Лауниц даже не остановился, хотя генерал-майора Суздальцева вспомнил. А это воспоминание потянуло за собой и цепочку других. Лауниц – фамилия деда по материнской линии, который вовсе не из Висмара, а обычный российский немец, трактористом был в Омской области.
Его же собственная фамилия – Загряжский. Александр Загряжский, звание капитан-лейтенант.
Сергей был его братом. А генерал-майор Суздальцев возглавлял Корпус деструкторов нитеплазмы, особого воинского подразделения, формально входящего в состав – нет, не СВР, ошибся ты, Берковски, а ФСБ России. Попал туда после жесткого отбора, с космофлота взяли. Предназначением корпуса был поиск и уничтожение нитеплазменных организмов в зонах Посещения на территории России, в странах-союзниках из Российского содружества наций, а затем и во всем остальном мире.