— Можешь не беспокоиться о нем, дорогая, — отвечал дон Кандидо. — Готов поклясться, что он спит как убитый, а хлопанье бича его только убаюкивает.
— Пусть так. Но я подумала о другом: а что, если проснулась Исабелита? Что она скажет? Она-то ведь наверняка проснулась. Этот проклятый бич щелкает так, что слышно, должно быть, в самом Муэлье-де-Таблас. Как ударит, так словно из пушки выстрелит. Ну, сам подумай, Исабелита — девушка деликатная, мягкосердечная, наказания ей не по душе. И на нее это так может подействовать, что я не удивлюсь, если она откажет нашему Леонардо. Ведь она, пожалуй, решит, что родители у него — варвары, злодеи и что он, конечно, ничему хорошему у них научиться не мог. Мне будет жаль тебя, если она откажет ему; тебе же так хочется, чтобы они поженились…
— Постой, постой, милая Роса, — с необычной для него живостью прервал жену дон Кандидо. — Ты так говоришь, что подумать можно, будто ты не одобряешь моего плана.
— А с чего ты взял, что я его одобряю?
— Вот так так! Ведь мы, кажется, с тобой даже о дне свадьбы договорились?
— Но это ты все решил, а вовсе не я. Если я соглашаюсь на их брак, это еще не значит, что он мне по сердцу и что я непременно хочу поженить их. Во-первых, могу ли я хотеть, чтобы от меня оторвали мое родное дитя, которое мне дороже всего на свете, и чтобы оно обреталось где-то под чужим кровом, среди чужих людей? А во-вторых, я еще до сих пор не встретила девушки, достойной нашего Леонардо. Уж на что Исабелита и хороша, и умница, и, можно сказать, святая, а ему не чета. Да и сама богиня Венера, поставь ты ее с ним рядом, — разве будет она годиться ему в жены? И если я даю согласие на этот брак — впрочем, он может еще и расстроиться, — то только из-за тебя: ты же денно и нощно пилишь меня, все уши мне прожужжал этими вечными разговорами о том, что мальчик собьется с пути, что у мальчика дурные наклонности, что он плохо кончит, что надо его остепенить, потому что он слишком влюбчив. Это он-то влюбчив! Ведь он до Исабели, бедняжка, и на девушек не глядел! От твоих пророчеств у меня голова кругом идет. Еще бы! Ты на меня такого страху нагнал, что я уж начинаю думать, что, может, ты и прав: ворон ведает, где вороненок обедает, а когда отец рыбак, то и дети в воду смотрят. Вот я и дала согласие, хоть не лежит у меня душа к этой свадьбе. Леонардо совсем еще дитя, ему нужна материнская ласка. Но что с тобой говорить — у тебя не сердце, а камень, и уж раз ты задумал женить его, то, разумеется, поставишь на своем. Да, конечно, он женится… если только невеста не передумает… Порой я даже готова с тобой согласиться и поверить, что женитьба и в самом деле служит мужчине уздой, хотя, на тебя глядя, этого не скажешь… Мало ли ты повесничал после свадьбы, и одни бог знает…
— Ага, начинается, — вновь перебил жену дон Кандидо. — Ну, не беда. Зато ты немного отвлеклась и забыла про дона Либорио.
— Ошибаешься — я не успокоюсь, покуда ты не выгонишь вон этого мерзавца.
— Выгнать управляющего только за то, что он не дает спуску бессовестным черномазым скотам, было бы весьма неразумно. Что станется тогда с авторитетом власти? Управляющий в инхенио — это то же самое, что полковник в своем полку или губернатор колонии для подданных: его величества. Что будет, если в инхенио, в казарме, во всем кубинском губернаторстве исчезнут порядок, дисциплина и субординация? Нет, дорогая Роса, прежде всего мы должны заботиться о том, чтобы престиж власти оставался неприкосновенным.
— Так, — возразила донья Роса с присущей женщинам практической сметкой. — Стало быть, пускай себе дон Либорио запорет до смерти всех негров, лишь бы только не пострадал престиж власти?
— Запорет до смерти всех негров? — с притворным изумлением повторил дон Кандидо. — Этого он никак сделать не может по той простой причине, что в Африке негров — хоть пруд пруди.
— В Африке их может быть сколько угодно, но из-за англичан их стали привозить все меньше и меньше, и купить новых теперь совсем не просто.
— Не так страшен черт, как его малюют, милая Роса. Одной поркой больше, одной меньше — от этого еще ни один негр не помер. А что до недостатка в работниках, так это пусть тебя не беспокоит. Англичанам никогда не удастся помешать доставке негров на Кубу. Да вот хотя бы и в этот раз, с бригантиной «Велос». Ведь под самым носом провезли у них черномазых, а они, дураки, думали, что это мы индейцев везем из Пуэрто-Рико.
— Пока мы тут с тобой рассуждаем, он себе все порет и порет. Надо узнать, что там происходит. Вели позвать дворецкого. Вставай, вставай, нельзя же так, в самом деле.
— Вот уже и стучат. Скажи Долорес, пусть пойдет узнает в чем дело, а я покамест оденусь.
Долорес спала в комнате рядом со спальней молодых сеньорит Гамбоа. Услышав голос хозяйки, она просунула голову в дверь и сообщила:
— Тирсо принес кофе для хозяина и для госпожи.
— Спроси у него, что там такое во дворе, — обратилась донья Роса к служанке. — Нечего сказать, выдался денек, светлое Христово рождество! Мало еще было с нас вчера вечером! Когда тут и без того от жарищи не знаешь куда деваться! Престиж власти, престиж власти! Вот покажу я ему престиж власти! Пускай проваливает на все четыре стороны!
Тирсо, у которого от страха не попадал зуб на зуб, доложил, что вернулись бежавшие рабы и что управляющий их наказывает, а Хулиана он убил, потому что Хулиан не захотел «ложиться».
— Что я тебе говорила? — воскликнула донья Роса. — Даже с тем не посчитался, что я их крестная!
— Возможно, что он этого не знал.
— Не знал, как же! Они наверняка ему сказали.
— Он им не поверил на слово. Да к тому же Тирсо просто наврал. Но если тебе так уж этого хочется, я встану. Ты, когда что-нибудь заберешь себе в голову, своего добьешься.
— Ну, дорогой мой, твое олимпийское спокойствие хоть кого из себя выведет! Его негров убивают, а он хоть бы что! Словно за них и денег не плачено!
— Вот теперь, милая женушка, ты рассуждаешь, как Соломон Мудрый, — молвил дон Кандидо и вышел на террасу портика.
Нетрудно догадаться, что в это утро хозяева инхенио Ла-Тинаха, равно как и гости их, поднялись с постелей много раньше обыкновенного. А так как самым тенистым и прохладным местом в доме была терраса, все собрались именно здесь. В час восхода солнца огромная тень господского дома, построенного фасадом к западу, закрывала собой значительную часть усадебного двора. В тот день об эту пору, то есть между восемью и девятью часами утра, на площадке напротив портика находились все негры, работавшие на плантациях инхенио. Одетые, как и обычно, в свои грязные лохмотья, они сидели и лежали прямо на земле, пользуясь минутой случайного отдыха.
К террасе подъехал верхом дон Либорио. Спешившись и привязав коня за повод к одной из балясин балюстрады, он поднялся по лестнице и остановился на верхней ее ступеньке; здесь он снял шляпу, почтительно поклонился всем присутствующим и особо донье Росе, которая с величественным видом, в окружении дочерей и компаньонок, восседала на выдвинутом вперед кресле, словно королева на троне. В ответ на приветствие дона Либорио она пробормотала себе под нос что-то нечленораздельное: она не могла простить управляющему той досади, которую испытала сегодня по его вине. Напротив, муж ее остался весьма доволен пристрастным докладом дона Либорио о событиях этого утра.
В дверях залы, наблюдая за этой сценой, толпились горничные, и донья Роса велела старшей из них передать управляющему, чтобы он вызвал сюда обоих надсмотрщиков-негров. Явившись на зов, оба невольника опустились перед своими господами на колени, как требовал того обычай, смиренно сложили руки на груди и молча замерли, подобные двум черным каменным изваяниям. Исполненная достоинства осанка этих людей с несомненностью свидетельствовала о том, что они не были уроженцами Конго. Действительно, то были негры из воинственного африканского племени лукуми[75] — и это уже само по себе могло служить им характеристикой.
75
Лукуми — название одного из негритянских племен.