— Не подскажете ли, куда мне обратиться, чтобы провести всестороннее исследование документов?
— О, думаю, тесты могут быть проведены здесь, у нас. Но мы хотели бы получить письменное разрешение владельца, страховку и тому подобное. Вы пока ничего не рассказали об истории находки.
— Расскажу обязательно, — заверил Перегрин, — но с одной оговоркой. Владелец, или, точнее, его поверенный, дал мне разрешение раскрыть имя заказчика только при условии, что вы будете держать эту информацию при себе вплоть до окончательного завершения исследований. Владелец… Постороннее любопытство вызывает у него почти маниакальный ужас. Думаю, вам станет все ясно, когда я назову его имя.
Эксперт очень пристально взглянул на Перегрина.
— Хорошо, — сказал он после продолжительной паузы. — Я готов соблюсти конфиденциальность в том, что касается имени вашего патрона.
— Его зовут мистер Василий Кондукис.
— Боже правый!
— Именно, — сказал Перегрин, подражая манере Гринслейда. — А теперь я расскажу вам все, что знаю об истории находки.
И Перегрин пустился в подробные объяснения.
Эксперт слушал в полном изумлении.
— Действительно, очень странно, — заметил он, когда Перегрин закончил.
— Уверяю вас, я ничего не выдумал.
— Конечно, конечно, я уверен. Разумеется, я слышал о Кондукисе. А кто не слышал? Вы представляете себе, какой шум поднимется, если вещи окажутся подлинными?
— Только об этом и думаю. Я хочу сказать, вот они лежат перед нами — детская перчатка и записка, предлагающая поверить в то, что однажды летним утром 1596 года страдфордский ремесленник изготовил пару перчаток и подарил их своему внуку, проносившему их всего один день, а затем…
— Скорбью наполнился дом по умершему младенцу?
— Да. Прошло много времени, двадцать лет, и отец мальчика написал завещание, отписав носильные вещи своей сестре, Джоан Харт, и составив для ее сведения вот эту записку. Я хочу сказать, его рука оставила след на этом обрывке бумаги, если, конечно, перед нами не подделка.
А затем, два века спустя, некто с инициалами И. М. кладет перчатку и записку в викторианский письменный прибор с уведомлением о том, что прапрабабушка получила эти вещи от Дж. Харт, а бабушка говаривала, что они принадлежат Шекспиру. Вполне вероятно, что речь идет о Джоан Харт. Она умерла в 1664 году.
— Я бы не стал полагаться на такие свидетельства, — сухо заметил эксперт.
— Конечно, вы правы.
— Говорил ли что-нибудь мистер Кондукис об их стоимости? Даже если существует хотя бы малейший шанс, что они чего-то стоят, то… Я не стану утверждать, что могу определить их цену в деньгах, но мы здесь не можем не думать об этом.
Несколько секунд Перегрин и эксперт молча поедали друг друга глазами.
— Полагаю, у него есть соображения на этот счет, — сказал Перегрин, — но должен заметить, что в данном случае он проявляет некоторое легкомыслие по отношению к своей собственности.
— Мы легкомыслия не допустим, — заверил его эксперт. — Я выдам вам квитанцию и попрошу задержаться, пока вещи не будут надежно упрятаны.
Он склонился на секунду над маленькой сморщенной перчаткой.
— Неужто она подлинная! — пробормотал он.
— Я понимаю вас, — взволнованно подхватил Перегрин. — Страшно подумать, что тогда обрушится на нас: оголтелое любопытство, алчность, зависть.
— И не за такое убивали, — небрежно заметил эксперт.
4
Месяц спустя Перегрин, измученный, с коричневатыми кругами под глазами, поставил точку в своей новой пьесе и приписал внизу: «Занавес». Вечером он прочел пьесу Джереми, который одобрил ее.
От мистера Гринслейда не было ни слуху ни духу. Здание «Дельфина» по-прежнему стояло на своем месте. Джереми спрашивал в агентстве недвижимости разрешения осмотреть его, но ему сказали, что они более не распоряжаются театром и, по всей видимости, он снят с продажи. Разговаривали с Джереми довольно сухо.
Молодые люди иногда в разговоре вспоминали о «Дельфине», но удивительная интерлюдия Перегрина теперь представлялась странно нереальной, и порою Перегрину казалось, что он все выдумал.
В предварительном заключении о перчатке и документах эксперты музея написали, что в ходе проведения тестов не выявлено никаких следов подделки чернил или бумаги и к настоящему моменту не имеется никаких доводов против аутентичности исследуемых вещей. Специалист по старинным документам и почерку находится сейчас в Америке, и по возвращении с ним проконсультируются. Если его заключение будет положительным, соберется совет экспертов.
— Ну что ж, — сказал Джереми, — по крайней мере, они не выставили вас немедленно вон с вашим барахлишком.
— По крайней мере.
— Ты пошлешь заключение Гринслейду?
— Разумеется.
Джереми накрыл веснушчатой рукой рукопись Перегрина.
— А что ты скажешь об открытии «Дельфина» в это же время ровно через год премьерой «Перчатки», новой пьесы Перегрина Джея?
— Иди ты!
— А почему бы и нет? В конце концов, что нам мешает, черт побери, наметить актеров? Давай-ка подумаем.
— Я уже подумал.
— Дай взглянуть.
Перегрин вытащил помятый листок бумаги, покрытый его неразборчивым почерком.
— Послушай, — сказал он, — я знаю, что скажут. Что все это уже было и не раз. Более того, пьеса станет любимой мишенью для изощренных насмешек шекспироведов и прочих любителей. Один состав действующих лиц чего стоит: Анна Хатэвей[7] и вся остальная команда. Знаешь, мою пьесу выставят на посмешище. Она провалится еще до премьеры.
— Лично я не вижу никакой лубочной белиберды в диалогах.
— Да, но представлять на сцене самого Шекспира… Какая наглость!
— Он позволял себе подобные вещи. Разве нельзя сказать: «Ну и ну! Вывести на сцену Генриха VIII! Ладно, давай ближе к делу, кого ты наметил на роль Шекспира?
— По-моему, и так ясно.
— Каким он был? Рассерженным молодым человеком елизаветинской эпохи? Одиноким. Удачливым. Рисковым. Блистательным, как дневное светило. Пегас в стойле Хатэвей. Жутко сексуальным и выглядел точно так, как на портрете Графтона, которому я безоговорочно верю.
— Я тоже. Ну так что же, кто похож на него лицом, и темпераментом?
— О боже! — произнес Джереми, заглянув в список актеров.
— Именно, — подхватил Перегрин. — Я же говорил, что и так ясно.
— Маркус Найт, черт возьми.
— Разумеется! Он вылитый Шекспир на портрете Графтона, а что до темперамента! Вспомни его Готспера[8], и Генриха V[9], и Меркуцио[10]. А Гамлет? Я уж не говорю о его Пер Гюнте.
— Сколько ему лет?
— Сколько бы ни было, по нему не определишь. Он может выглядеть и стариком, и юношей.
— Найт — дорогая штучка.
— Ну да ведь это все не всерьез.
— Разве не с его подачи при каждой постановке возникают крупные грязные склоки?
— С его.
— И разве не он каждый раз подрывает сплоченность труппы?
— Подрывает.
— А помнишь тот случай, когда он прервал спектакль и велел опоздавшим после антракта сидеть спокойно или убираться к чертовой матери?
— Отлично помню.
— И как остальные актеры в едином порыве покинули сцену?
— Фиаско случилось при мне, я делал ту постановку.
— А теперь, говорят, когда его обошли с рыцарским званием в последнем заходе, он стал совсем невыносим.
— Да, я знаю, он совершенно помешался на рыцарстве.
— Что ж, — сказал Джереми, — тебе решать. Я смотрю, ты объединил пылкого юношу, возлюбленного друга и «мистера В. Х.»[11] в одном лице?
— Все так.
— Как ты посмел! — проворчал Джереми.
— И большим безумствам свидетели мы были.
— Верно. В результате получилась весьма любопытная роль. Каким ты его видишь?