Один глаз подкатился к носу, и они быстро соединились в одно целое. Затем к ним прибавился другой глаз. В воздухе промелькнула верхняя губа, и через секунду она уже красовалась там, где ей и положено быть, — под носом. Другие Простейшие толпились возле, дожидаясь своей очереди.
— Это… Это… Я об этом слышал, но даже не думал… — заикаясь, говорил Глут. Он замахнулся ногой на увеличивающийся на глазах живой клубок, но Ретиф вовремя схватил его.
— Спокойнее, Глут, — сказал он. — Вот это и есть жизнь! И не надо этого бояться!
— Подожди, я что—то не найду второе легкое, — послышался хриплый голос, доносившийся как раз из самой середины копошащихся и соединяющихся Простейших. — Убери подальше этого хама, а то он у меня узнает! Я думаю, у него поубавится самодовольства, когда он услышит от меня всю правду о себе!
— Весь последний день я ощущал, что за мной кто—то ходит, — сказал Ретиф. — Признайтесь: это были вы. Добро пожаловать, Инарп. Вы случились здесь как нельзя более кстати.
17
— Вот это и есть наш небольшой секрет, Ретиф, который я не хотел раскрывать перед тобой в гостях у Фудсота, — говорил Инарп пятью минутами позже. Теперь он был уже полностью собран, все части его тела прочно сидели на своих местах. Да так все было провернуто ловко, что линии соединения были едва—едва заметны. — Способность к самовосстановлению дает нам огромные преимущества. Вот из—за чего мое меньшинство постоянно преследуют различные негодяи.
— Да это же дегенераты! — воскликнул Глут. — Они собираются, тыча тем самым всем нам в нос, что мы произошли от низших форм.
— Итак, каждый это знает, — сказал Инарп, презрительно глядя на Глута.
— Да, но порядочные лумбаганцы не признают это и уж во всяком случае не кричат об этом на каждом углу!
— А вот вы, Инарп, показали, появившись так счастливо в этой мрачной камере, все преимущества вашего меньшинства. Вы, кстати, пришли не только для этого?
— Я уже говорил тебе, Ретиф, мне нравятся чужеземцы.
— Подтверждаю это, Инарп, — сказал Ретиф.
— И сдается мне, что дела поворачиваются гораздо хуже, чем мы думали. И только ты можешь тут что—нибудь сделать. Поэтому я здесь. Но, увы, — что я могу сочинить? Притащить тебе сюда пару детективчиков от скуки? Передать близким твои последние слова?
— Лучше попытаться вытащить нас отсюда.
— Не знаю, Ретиф, — сказал Инарп, глядя на Глута, который демонстративно стоял в самом дальнем углу камеры со скрещенными на груди руками и мрачным видом. — Для чего мне рисковать своей шкурой? Чтобы освободить из тюрьмы этого олуха?
— Без него, боюсь, никак не получится, — твердо сказал Ретиф.
— Кому он нужен? — удивился Инарп. — Придется мне, видно, уйти отсюда сначала тем же путем, как и вошел…
— Почему я должен выслушивать то, что здесь болтает этот дегенерат? — ворчал Глут.
— …и вновь собраться за крепостной стеной. Потом, когда ты встанешь наготове и заорешь, прибежит охранник с резиновой дубинкой, чтобы тебя успокоить, — тут—то я своим появлением отвлеку его.
— У меня мыслишка получше, — сказал Глут. — Ты отдаешь свой плащ этому недоноску, и мы все втроем садимся и зовем охранника. Он приходит, видит, что ты раздвоился, и у него начинает медленно ехать крыша. В этот момент я захожу сзади…
— Тоже мне, придумал, — ухмыльнулся Инарп. — Он придет и увидит, что Ретиф без плаща, а плащ надет на незнакомце. Испугаться здесь может, по—моему, только такой кретин, как ты.
— Так. Хорошо. А если я беру плащ?
— Тогда его они видят без плаща, а меня вообще голого. И подумают, что ты — это я, только на два фута поменьше и покрасивше…
— Придумал! Ретиф берет мой плащ…
— У тебя нет плаща, идиот.
— Тогда пусть он сидит в своем! Ты подходишь к двери…
— Мне не надо указывать, что делать, ты, длинный, грязный и придурковатый!
— Не нервничай, коротконогий вонючий негодяй! У меня была прекрасная мысль…
— Хочешь, поспорим на успех твоей мысли? Вот тогда и сиди молча. Сделаем, как я предложил. Вот увидишь, Ретиф.
— Как насчет того, чтобы немного помолчать и дать мне высказать свое предложение? — сказал Ретиф, уже начиная, видно, терять терпение.
— Отлично, кто берет твой плащ?
— Пусть он останется при мне. Перестановки будут касаться вас двоих, я для них просто не гожусь.
— Э, что я слышу? — протянул Глут.
— Что ты забрал себе в голову? — с подозрением спросил Инарп. — Какая—нибудь неприятная штука?
— На первый взгляд гораздо неприятнее, чем вы думаете, — спокойно ответил Ретиф. — Скажите мне, Инарп, вы хотите, чтобы Лумбага была приведена в повиновение диктатору?
— Ты шутишь? Нам нравится калечить друг друга, не отрицаю. Но у нас есть история, которая никогда не знала ни одного диктатора. У нас есть хорошая память, и она подсказывает нам, что наши предки никогда ни перед кем не пресмыкались. Забудь о диктаторе, Ретиф.
— Рад бы, но, боюсь, что парень по имени Уш плюет на ваших предков с высокой колокольни. Просиди мы здесь еще хоть один день — и завтра уже будет поздно. На Лумбагу обрушится Уш.
— Так чего же мы здесь ждем?! Давай мой план! — требовательно заявил Инарп.
— Давай лучше мой! — крикнул Глут.
— Джентльмены, — прервал их Ретиф. — Вы ссорьтесь между собой сколько хотите, но знайте, что приходит момент, когда лучше сесть спокойно и подумать о последствиях. В эту самую минуту Уш и его ребята накладывают последние штрихи к плану, который они разрабатывали в подполье не один год. Их войска уже находятся на марше. Скоро они оккупируют город. А мы сидим в сорока футах под землей, у черта на куличках, и еще упражняемся в диспутах и спорах.
— Э… М—да… — тихо промычал Глут.
— Что и говорить — поганое это занятие, — хмуро согласился Инарп.
— Выбор перед вами, — сказал Ретиф. — Ваши предложения хороши ровно настолько, чтобы добежать до конца коридора. Но потом нас прихлопнут, будьте в этом уверены. Нужен план, который бы обеспечивал нам стопроцентный успех!
— Согласен, — начал Глут, — но…
— Я не знаю, что ты задумал, — заговорил Инарп. — Но печенкой чувствую, что мне это будет не очень—то по душе.
— Охотно допускаю, — сказал Ретиф.
Затем в нескольких словах он изложил свою программу побега из тюрьмы. В воздухе повисла липкая тишина.
— Ретиф! А я думал, ты классный парень, хоть и чужеземец, — слабо сказал Инарп.
— Если бы я сам не слышал этого сейчас собственными ушами, — пробормотал Глут, — я бы не поверил…
— Ну, ладно, достаточно эмоций. Как вы насчет этого? — спросил Ретиф. — Помните: у нас очень мало времени.
— И ты хочешь, чтобы я теперь был спокойным? — вскричал Инарп. — Да за это, знаешь, что полагается?..
— А что, если об этом прознают мои приятели? — обиженным голосом спросил Глут.
— Это против традиций! — пожаловался Инарп.
— Это против природы! — вскрикнул Глут.
— Это содомия!
— Я буду вынужден опуститься до его уровня!
— Это не пройдет!
— Может, мы сначала все спокойно обсудим? Только быстро. Или вам надо все хорошенько взвесить? За полгода успеете? Или за год? — резко спросил Ретиф. — Послезавтра каждый лумбаганец будет отправлен на ферму, где его разберут на части, а потом опять соберут по установленному образцу. И никто не будет спрашивать, что ему нравится, а что нет!!!
— Нет, ты хочешь, чтобы я… — изумился Глут, — и этот прохвост?..
— Этот урод и… я?! — выкатил глаза Инарп.
— Да, именно так, — сказал Ретиф с самым решительным видом.
— Можешь ты по крайней мере не зажигать пока огонь? — тихо сказал Инарп.
— Мне бы глоток земного коньяка! — прошептал Глут.
— Сейчас, — сказал Ретиф и погасил зажигалку. Комнату заполнила абсолютная темнота. Ретиф чувствовал около себя какое—то движение, тихое бормотанье, ругательства вполголоса. Он встал и, чтобы размять ноги, стал ходить по камере вдоль дальней стены. Шесть шагов вперед, шесть назад… Время шло…