– Мы же тебя считали погибшим, – объяснил кто-то.
– Ну да! Стрелки доложили: Матюхин упал в море, – добавляет другой.
От такой новости летчик на мгновение запнулся.
– Да не-ет! Это «фоккер» туда упал!
– Как «фоккер»? – пришла очередь удивляться нам.
– Понимаете, на выходе из атаки я отстал, а он выскочил вперед. Ну, я изо всех точек и врезал. «Фоккер» упал в море, а я… – летчик замолчал, потом с неподдельной откровенностью закончил: – Я, наверное с перепугу, выскочил севернее Севастополя и попал под сильный зенитный огонь, еле ноги унес! А группу потерял. Пришлось сесть в Симферополе, дозаправиться – и домой.
– Молодцы! Все замечательно! Пошли доложим командиру полка, он тоже волнуется, – поторопил его я. Мы дружно зашагали к КП.
Так закончился еще один день боев за Крым. В конце апреля «солдатский телеграф» сообщил: на фронт прибыли представители ставки маршалы К. Е. Ворошилов и А. М. Василевский. Знало об этом, конечно, и командование полка. Однажды Георгий Михайлович Смыков, подводя с командирами эскадрилий итог дня, понизив голос, сообщил:
– Два маршала приехали в Крым. Знать, не для отдыха, – и многозначительно посмотрел на каждого из нас.
Предстоял решающий штурм Севастополя. И авиация усилила свои удары, расчищая для наземных частей подходы к городу морской славы. В эти дни большую работу среди личного состава провели политработники. Они рассказывали бойцам о легендарной обороне в начале войны, когда гитлеровцы долгие месяцы не могли его взять. В политбеседах вспоминали имена славных предков – моряков Нахимова, Корнилова, героев крымской войны прошлого века. Названия Малахова кургана, корниловских редутов словно сошли со страниц истории, приблизились, стали рядом с легендарными Сапун-горой, Мекензиевыми горами.
В первых числах мая участились вылеты в район Мекензиевых гор, где враг оказывал отчаянное сопротивление. Как выяснилось позже, это был отвлекающий удар наших войск. Пятого мая мы вылетели на штурмовку двумя эскадрильями. Первую вел Александр Карпов. Его цель – минометно-артиллерийские позиции, расположенные на высоте с отметкой 60,6. Моя группа должна была подавить зенитки. Задача оказалась не из легких, поскольку противник сосредоточил у Мекензиевых гор, прикрывающих Севастополь с севера, большую часть своих зенитных средств. Не знал я тогда, что в июне 1942 года на высоте с отметкой 60,6 до последнего снаряда дралась 365-я зенитная артиллерийская батарея. Ее командир старший лейтенант И. С. Пьянзин, когда гитлеровцы окружили командный пункт, вызвал на себя огонь соседних батарей. Поистине это была земля героев, обильно политая их кровью. И врагу не удержать на ней свои последние оборонительные рубежи.
При подходе к высоте 60,6 противник открыл плотный заградительный огонь. Я во все глаза рассматриваю поросшие густым кустарников склоны и долинки, ищу вспышки огня. Сразу засек одну из батарей и направил туда группу. Карпов уже сбросил бомбы, выходит из атаки. В это время заговорили еще две батареи, зенитный огонь стал более плотный. «Илы» прямо-таки продираются сквозь густую цепь разрывов. Но летчики уверенно бросают свои самолеты в пике и почти в упор расстреливают из пушек и эрэсов фашистские огневые точки. Шестерка штурмовиков гасила фашистские батареи одну за другой. Потерь пока не было. Но при очередном заходе я вдруг обнаружил: кого-то одного в группе не хватает. Не хочу отвлекать расспросами Гальянова, он тоже занят. А тут Карпов сообщает:
– Подбит мотор, буду садиться…
– Понял… Тяни до Качи. Буду следить.
Ответил, а сердце сжалось: что с другом? Очень многое у нас с ним связано в небе и на земле. Сейчас, правда, некогда думать об этом. Прежде всего надо взять на себя группу Карпова, в ней большинство молодых летчиков. Даю команду:
– Всем следовать за мной!
Делаю круг. Высота сто! Выполняя маневр, слежу, как Александр прямо с ходу садится на качинский аэродром. Там уже наши истребители, они под самым боком у противника. Смелые, отчаянные ребята. После взлета самолеты сразу же оказываются над линией фронта. Машина Карпова, словно раненая птица, почти падает поперек аэродрома. Видать, летчик тянул ее из последних сил и все-таки посадил, хотя чуть не подмял под себя стоявший у обочины истребитель.
Пока Карпов шел на посадку, все мое внимание, да и всех летчиков, было приковано к земле. Я знал, что мои ведомые идут за мной, а ведомые Карпова подстроятся, пока я делаю круг. Проследив за посадкой друга, я, наверное, раньше почувствовал, чем увидел, опасность слева. Почувствовал ее так, как подсознательно чувствует и невольно оборачивается человек на чужой взгляд.
В следующее мгновение увидел: прямо на группу со стороны моря на большой скорости несется штурмовик. Очумел, что ли?! Неужели не видит группу? Очевидно, спохватившись, летчик попытался отвернуть, но силой инерции его угрожающе несло на меня. Решаю уйти вверх вправо, но произошло то же, что случается с двумя встречными пешеходами, которые, пытаясь разойтись, оба делают шаг в одну сторону… В последний момент, когда, сжавшись в кабине, я приготовился парировать удар, увидел на фюзеляже «ила» цифру «47». В голове пронеслась догадка: это же Ганин… Значит, после первого захода он удрал в море…
Удар пришелся снизу слева, на стыке крыла и центроплана. Боясь опрокинуться, рывком бросаю самолет в левый крен. Выровняв самолет, проверяю управление – все работает! К счастью, удар был не сильный; чтобы «мирно» разойтись, нам не хватило нескольких метров. А Ганин? Он открывает фонарь и прыгает. Парашют вытягивается в длинную ленточку, но купол не успевает наполниться воздухом – мала высота. За ним прыгает воздушный стрелок – и то же самое. А самолет без летчика спокойно планирует до самой земли. Помочь бы ему чуть-чуть! Все это произошло в течение считанных секунд.
Случившееся потрясло всех. Гибель летчика в бою можно объяснить сложившейся обстановкой, сознательным риском, наконец, необходимостью идти в огонь, навстречу снарядам. Но эта гибель оставалась непонятной. Почему летчик наскочил на группу своих же самолетов и над своей территорией? Потерял ориентировку, плохо слушалась машина, был ранен? Ничто вроде не подтверждалось. Зато вспомнились другие случаи безрассудства, происшедшие с Ганиным. Жаль было, погибли оба ни за что… А на крыле моего самолета осталась глубокая вмятина.