Воцарилась долго не прерываемая тишина.
— Еще нет и двух лет, а мы вспоминаем о воронежской битве так, словно она была в далеком прошлом, — задумчиво проговорила жена Берека.
Воспоминания с такой остротой овладели душой Балинта, что он вскочил, не в силах усидеть на месте… Ему хотелось куда-то идти, бежать поскорее и далеко-далеко. Однако он снова сел, и взгляд его совершенно случайно упал на стену, где висела чья-то фотография в рамке орехового дерева. Она изображала какого-то седоволосого человека. Балинт долго вглядывался в эту карточку, потирал лоб, то и дело оборачивался к присутствующим, как бы прося подсказать, кто перед ним, и снова смотрел на стену.
— Вы знали моего отца? — спросила жена Берека.
— Его убили? — вопросом на вопрос отозвался Балинт.
— Его выпустили из тюрьмы, когда он уже был при смерти. Не имел сил ни ходить, ни даже разговаривать, Он умер в этой самой комнате. Вы его знали?
— Да, знал. Мы познакомились с товарищем Цабаном в тысяча девятьсот шестнадцатом, когда нашу воинскую часть отозвали с румынского фронта обратно в Будапешт. Имя его я слыхал, конечно, и раньше. Мне было известно, что он не просто учитель, член социалистической партии, а проповедник социалистических идей. В наказание за его деятельность власти ежегодно перебрасывали его из одного села в другое. Но так как преследования не изменили его убеждений, а если и изменили, то совсем не в ту сторону, как хотелось бы властям, его в конце концов вовсе отстранили от службы. Руководство социал-демократической партии не слишком беспокоилось о судьбе Шаму Цабана. Оно считало отстраненного учителя полусумасшедшим, если не окончательно рехнувшимся, ведь Цабан был одержим одной идеей! Рабочая партия должна была, по его мнению, взяться также и за организацию сельскохозяйственных рабочих, и тогда объединившиеся рабочие, батраки и трудовые крестьяне превратились бы в непобедимую силу. Еще будучи учителем, он проповедовал раздел земли, а позднее много и часто говорил о социализме. И хотя мысли свои формулировал не вполне точно, по существу, имел в виду создание государства рабочих и крестьян. Разумеется, социал-демократические бонзы, презиравшие Цабана как «горластого» мужика, в то же время боялись его. Они смотрели на него как на безумца, во всяком случае, повсюду об этом трубили. Да разве и впрямь не безумец какой-то обремененный многодетной семьей, безработный учителишка, объявивший на свой страх и риск войну всемогущему помещичьему землевладению? Ясно, что он не в своем уме!
Рассказывал все это лысый майор так, будто делал доклад: приводил факты и черпал из них свое вдохновение.
— Маленький учитель ушел от нас как герой: умер, но победил! — заключил он после продолжительной паузы свое повествование. — Четверть века назад вывод из этой истории прозвучал бы так: «Победил вопреки тому, что был прав». А я, который провел двадцать лет в Советском Союзе, скажу сейчас иначе: «Победил, потому что был прав».
Все слушали молча, никто не проронил ни слова.
— Да, я сегодня как-то особенно остро ощущаю разницу между прошлым и будущим, — проговорил со вздохом Балинт.
Ночевать Балинт остался у Береков. Проснулся он в пять утра. Имре уже успел приготовить к этому времени кофе. После двух чашек крепкого черного напитка лысый майор почувствовал потребность продолжить начатый вчера разговор.
— Тебя, Имре, наверное, интересует, каким образом познакомился я с твоим тестем? Так вот… Осенью тысяча девятьсот шестнадцатого года гонведный батальон, с которым меня отправили на румынский фронт, был разгромлен. Остатки его, несколько дюжин бойцов и в том числе меня, отозвали обратно в Будапешт для пополнения. Несколько дней я прослонялся по столице. Однажды один из моих однополчан, тоже вольноопределяющийся, затащил меня к Цабану, вместе с которым когда-то учительствовал. Сделал он это без всякого умысла, не подозревая даже, какое значение приобретет для меня это знакомство. С Цабаном мы тоже говорили о войне — тогда все говорили об одном и том же. Я высказался в том смысле, что, если, мол, не произойдет чуда, войну мы обязательно проиграем.
«Так-то оно так, — ответил Цабан, — только проиграем ее не мы, а Габсбурги».
Мы прогуливались по улице Ракоци. На одном углу Цабан вдруг остановился и в упор поглядел мне в глаза. «Войну, — повторил он, — проиграют Габсбурги. Но мы, — мы ее, возможно, выиграем».
«Не понимаю! — удивился я. — Или выиграем, или проиграем, но никак ни то и другое вместе… Не понимаю!»
«Не понимаете? А я как будто изъясняюсь достаточно ясно. Войну проиграют Габсбурги, ее проиграют герцоги и графы, банкиры и фабриканты, генералы и исправники, старосты и жандармы… Но венгерский народ может от этого и выиграть. Даже обязательно выиграет, если у него хватит ума и сердца…»
«Простите, но теперь мне понятно еще меньше».
«Да-да, — сказал Цабан, — пока, к сожалению, так оно и есть! Чем яснее мы говорим, тем меньше нас понимают. Знаете что? Из всего моего разговора постарайтесь усвоить себе одну-единственную мысль: судьбы венгерского народа решит не эта война».
«В таком случае какая же?»
«На этот вопрос, к сожалению, я еще ответить не могу Меня он также сильно волнует. Но если вам действительно захочется получить на него ответ, вы его рано или поздно получите. От кого именно, тоже не знаю. Не считайте меня всезнайкой… Я не переношу, в самом деле ни переношу громких слов — и все-таки должен их сейчас произнести. Полагаю… ответ на этот вопрос вам даст история».
Балинт сделал большую паузу.
— И твой тесть, товарищ Берек, оказался прав. История научила меня, как и тебя, какого рода война решит нашу судьбу. История научит этому и весь наш венгерский народ…
3. МВК
На аэродром Белу Миклоша провожали Тюльпанов и Балинт. Венгерский генерал взял с собой в Москву обоих своих офицеров, Кери и Чукаши-Хекта. На том же самолете летел и Денеш Бори. Со своей стороны советское командование прикомандировало к Миклошу подполковника Давыденко и старшего лейтенанта Олднера.
Перед отъездом Давыденко получил такое указание: «В случае если Беле Миклошу генералы попытаются подставить ножку, вы должны ему помочь».
Олднера генерал-полковник напутствовал следующими словами:
— Помогайте во всем Давыденко. Как вам известно, Миклош и его спутники особенно часто за последние дни подчеркивают, что венгерский вопрос решится в Москве. Думаю, решение судеб Венгрии люди эти связывают с Москвой отнюдь не из великой любви к Советскому Союзу, а благодаря растущему страху перед венгерскими солдатами и венгерским народом. Это, разумеется, мое личное предположение. Будьте осмотрительны и осторожны. Счастливого пути, товарищ старший лейтенант! До свидания!
Дружескую, доверительную обстановку проводов на аэродроме несколько испортило одно незначительное происшествие. Перед тем как отправиться самолету, полковник Тюльпанов предложил отъезжающим сфотографироваться вместе с пришедшими их проводить. Фотографа он захватил с собой на аэродром.
Дело окончилось бы вполне благополучно, не находись среди свиты Миклоша рядовой гонвед, генеральский денщик. Как только фотограф сгруппировал всех перед самолетом, Тюльпанов, поманив гонведа, предложил ему встать рядом, между собой и Балинтом. Положив руку на плечо гонведа, он с улыбкой устремил глаза в аппарат. Однако не успел генеральский денщик присоединиться к группе снимавшихся, как полковник Кери, место которого было между Миклошем и Балинтом, резко отступил назад. Кровь прилила ему к лицу, он тяжело дышал.
— Ну, уж так низко мы еще не пали! — хрипло произнес он. — Чтобы венгерские генералы и штабные офицеры фотографировались с лицами рядового состава!.. И смею надеяться, никогда не падем!
Узнав причину возмущения Кери, Тюльпанов сделал знак фотографу прекратить съемку. Совместное фотографирование не состоялось.
Через несколько минут самолет оторвался от земли.