А Смирнов, молча следя за ними, нетерпеливо сжимал нагайку, и как только опростались корзины, пустил он ее в ход. Завизжали бабы. Леонтий, чувствуя, как загорелась спина от удара, бросился к телеге. А кум Гаврюха ягод не носил и держался в сторонке, возле подвод. Он, видать, еще от прошлой порки не опомнился.
С визгом, криком, шумом попадали ягодники на свои подводы и ударили по лошадям.
У Васьки, словно сами собой, зябко зашевелились лопатки, съежилась Дарья, прижались друг к другу ребятишки.
Подъезжая к казаку, Васька не сводил с него глаз, а Дарья косилась на огромную кучу ягод, ссыпанных на продолговатый брезент. Не могли Дьяковы и Шлыковы набрать столько. Тут, видать, еще не одна подвода опорожнена. По многим хуторянам походила, знать, нынче казачья плетка.
Смирнов как ни в чем не бывало стоял громадой на обочине. Ростом он не меньше трех аршин будет и косая сажень в плечах — богатырь. Это про таких, знать, в народе сказано: им что высоко, то и по росту, что широко, то и по плечу. Казачья справа на нем: фуражка с красным околышем, френч и шаровары с лампасами, великанские сапоги яловые. Бородища окладистая черная по груди раскинулась.
Поравнявшись со страшным этим казаком, Васька натянул вожжи, с замиранием сердца поздоровался и поклонился, согнувшись в ходке. На удивление всем, Смирнов ответил тем же. Да поклонился-то не как-нибудь, а полным поклоном, в пояс. Выпрямившись, мягким, почти ласковым голосом сказал:
— Ну, чего ж ты стоишь-то, мо́лодец? Проезжай!
Васька никак не мог сообразить, слышит ли он эти слова в действительности, или чудится ему такое. Дарья незаметно ткнула его под бок — Васька тронул вожжами коня. До хутора никто не проронил ни слова.
— Да как ж эт он? Как же он отпустил-то нас, зачем? — вырвалось наконец у Дарьи. Потом она повторяла эти слова до самых ворот. И не раз накатывал на нее безудержный смех, перекинувшийся вскоре и на остальных.
Небо к этому времени очистилось совершенно, и солнце, тоже будто умытое, вовсю поливало щедрыми лучами. Дарья перестала закрывать лицо. Да не так уж и безобразила ее едва заметная синь, разлившаяся по скуле. У Макара-то куда заметнее синячище красовался.
Во дворе встретил их дед Михайла. Мирон с Настасьей, оказывается, только что на покос уехали. Дарья, Васька и ребятишки наперебой рассказывали деду о только что пережитом.
— Да что ж эт он, признал, что ль, нас? — не переставала дивиться Дарья.
— А поклонился-то как низко! — вставил Степка.
— Да не вас он признал, глупы́е, — засмеялся дед, — откуда ему знать вас? Жеребца нашего, Ветерка признал… Сколь раз ведь на ем Мирон к Смирнову ездил… И поклонился-то он ему же, Ветерку, а не вам, глупы́м.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Проспи Ромка чуток подольше — босиком на весь денек останется. На двоих у них с Ванькой одни башмаки, и те дырявые. А на дворе-то который уж день грязища непролазная, слякоть. Оттого завелось у них правило: кто раньше встанет, тот и обутый ходит. Понятно, заботушка с вечера наваливается: кабы не проспать утром.
Очнулся Ромка и шевельнуться боится, чтобы Ваньку не потревожить. Поморгал глазами, уставясь в потолок, прислушался — сопит Ванька — и тихонько откатился к краю печи, опустил ноги, пятку в печурку всунул, чтобы опереться. В избе хмуро, пасмурно, только к порогу от чела из печи светит. Бабушка там управляется. Матери не видно. Папашки уж третий день дома нету — часто уезжает он куда-то по своим делам. А Валька — слышно из-за трубы — возле кутного окна покашливает, за столом что-то делает.
Не спеша на лавку спустился Ромка, почесывается, глаза трет… А Ванька тем: временем, проснувшись и увидев Ромкин затылок, неслышно, по-кошачьи, вскочил и прыгнул через брата на пол. Понятно, башмаки достались ему, и в один из них успел он даже ногу сунуть с разбегу. Но не мог Ромка смиряться с этакой несправедливостью — дернул второй башмак из Ванькиных рук. Тот не только удержать сумел, захваченную обувку, а еще и по скуле брату смазал башмаком.
Простить неслыханного коварства Ромка не мог, конечно, потому выскочил сгоряча во двор — в углу возле навозного вала приметил большую кость. Скула это коровья была, потемневшая от времени. Собаки, что ли, сюда ее затащили. Прошлепав через грязный двор, схватил кость Ромка да еще примерился, взмахнул, как палашом, взяв ее за тонкий конец и спрятав за спину, пустился в обратный путь. У входа опередила Ромку мать. Кизяки несла она в фартуке, держа его за углы руками.
Ванька, хватаясь за подол юбки, спрятался за мать. Ромка — за ним. И понеслись вокруг матери. Той и идти-то нельзя, и руки заняты, чтоб шлепков надавать обоим.
— Да бесы вы шалопутные! — вскричала Анна. — Ну, только бы кизяки положить!
Однако Ромка успел свое дело сделать — долбанул костью по Ванькиной голове и, не дожидаясь материнского возмездия, подался на улицу.
Ни умыться, ни поесть, конечно, не успел. Неприютно под серым клочковатым небом. Из опустившихся клочьев этих, как из невыжатых вехоток, сырость так и сочится. А под босыми ногами грязюка холодная хлюпает. Но домой воротиться никак невозможно, пока не приедет папашка. Он разберется во всем и поступит по справедливости.
Шатаясь вблизи двора, Ромка соображал: ежели в хутор уйти, никого из ребят не сыщешь на улице в этакую погоду, да и рано еще. Можно, конечно, добежать до Шлыковых — недалеко тут, — так ведь накормить-то не догадаются они, и попросить хлеба совестно. Яшки, скорее всего, дома негу. Помаялся он летом какой-то чудной хворью — ничего не болит, а он будто бы хворает — и опять скотину у Кестера пасет.
Раздумывая этак, Ромка не заметил, как отдалился от своей избы и полпути до Шлыковых отшлепал. Жидкая грязь на дороге между пальцев червячками цвиркает, а рубаха и сплошь заплатанные штаны волглыми сделались, отяжелели. Навстречу, тоже, видать, к Шлыковым, какой-то парнишка идет… Колька это Кестеров. В сапогах он, в пиджачке и в кепке серой. К воротам поворачивает…
— Эй, Колька, погоди! — окликнул Ромка. — Вместе зайдем… В гости я к Семке иду.
— Х-хе, гость, — осклабился Колька, взявшись за веревочную петлю, чтобы отворить воротца.
— Да ты погоди! — побежал к нему Ромка.
— Чего мне годить, коли по делу иду.
Колька юркнул в воротца под крышу двора, а Ромка, догнав его, ухватил за плечо, придержать хотел. Как повернется Колька да как поддаст пониже пупка сапогом Ромке — и в избу. Так и сел Ромка, да хорошо хоть не в грязь — сено тут натрушено было сырое. Такая захлестнула обида! С трудом поднялся и, корчась от боли, побрел домой, слезами заливаясь. Не побоялся материнского гнева, а пошел к ней с жалобой. Кому же больше расскажешь о своих болях, кто поймет их?
Мать, увидев плачущего Ромку, хоть и не стала за прошлое возмещать, но и ласки не нашла для него.
— Что ж ты сопли-то распустил, горе луковое! — сказала она с усмешкой. — Взял бы палку какую да и отвозил бы его, чем реветь вот так да жаловаться…
Кормить же его, как понял парнишка, никто не собирался. И бабушка, и Валька возле печи возятся и у стола, будто не замечают Ромку. Мать своими делами занимается, опять во двор собралась зачем-то. А Ванька, лукавец этот, натянул башмаки, и сидит на лавке у печи, как именинник.
— Ванька, — шепнул ему Ромка, — дай ботинки сходить мне недалечко.
— Иди ты… Дерется, да еще ботинки ему…
Ничего с ним не поделаешь. Незаметно подплыл Ромка к залавку, после того как мать вышла, схватил добрый кусок калача, пиджачишко натянул на сырую рубаху, да только его и видели. Дорогой торопился, жуя калач, дождем и слезами примоченный. А когда проходил мимо окна Шлыковой избы, заметил, что Колька-то возле самого окошка сидит без кепки…
Палку нашел Ромка ловкую. Подступился к окну и погрозил Кольке, а тот понял, что неспроста тут Ромка объявился, потому и не торопился выходить. Чувствуя себя в полной безопасности, Колька еще дразниться принялся, рожи корчить. Хорошо ему там, тепло и дождь не мочит. Такого издевательства не мог вынести Ромка. Подошел к окну, лишь на четверть от земли приподнятому, замахнулся палкой со всего плеча и глядит, как на него Колька в самое стекло пялится, а Семка Шлыков тянет его за рукав от окна-то.