— А как же здание дышит?
— Некоторые плиты сделаны пористыми… Подобных дворцов в окрестностях Аоона несколько. Вам он понравился?
— Очень. Больше многих других. В нем удачно сочетаются пластмассы различных оттенков. Широкие окна придают ему воздушность, башенки и шпиль центрального купола делают его стройным, Если оно к тому же удобно для отдыха и лечения, то вашего зодчего можно поздравить. Он обессмертил свое имя.
— Хотите подойти ближе? — спросила Ноэлла, довольная тем, что творение ее соотечественника пришлось по вкусу Сергею.
— С удовольствием.
И они, оставив энергостанцию слева от себя, направились к дворцу, переливавшемуся и сверкавшему, как исполинский самоцвет.
До здания оставалось метров триста, когда из кустов вышел высокий, нарядно одетый венерянин и, зло сверкнув на Сергея продолговатыми темными глазами, взял Ноэллу за руку и отвел в сторону.
Минут пять они о чем-то говорили. Ноэлла как будто оправдывалась и пыталась успокоить незнакомца, тот, возражая, казалось, упрекал ее. Голос его был резкий, неприятный. Незнакомец усмехался, кривил рот, качал недоверчиво головой.
Сергей не смог понять, о чем они спорят.
Наконец выражение замкнутого, высокомерного лица незнакомца смягчилось, жесты перестали быть угрожающими, в тоне голоса появились добродушные нотки.
И тогда Ноэлла улыбнулась. Она напоминала в этот момент человека, только что одержавшего трудную победу и радующегося результатам своих усилий.
— Кто это? — спросил Сергей, когда незнакомец так же неожиданно исчез в кустах, как и появился.
— Туюан, — ответила Ноэлла и, помолчав, добавила: — мой… друг.
— Он отдыхает в этом санатории?
— Нет.
— Он строитель? — допытывался Сергей, которому смуглый венерянин не понравился.
— Туюан заведует гравитационной лабораторией аэрофлота. Он пытается разгадать тайну всемирного тяготения.
— Хочет стать магом гравитационных нолей? — Сергей усмехнулся. — Чего он добивается?
— Власти над силой тяжести.
— Он тщеславен?
— Немного.
— И, вероятно, мечтает произвести переворот в науке.
— Недавно Туюан, — задумчиво проговорила Ноэлла, — сказал мне, что ученый, подчинивший себе силу тяжести, получит неограниченную власть над миром. Но это была, конечно, шутка.
— В каждой шутке есть доля правды… Наверное, ваш Туюан причисляет себя к избранным натурам, которым надлежит властвовать над другими… Он произвел на меня впечатление фанатика, не останавливающегося ни перед чем.
— Вы к нему несправедливы… Пока он никому не причинил зла.
— Пока, а в дальнейшем?… Когда дорвется до власти.
Сергей замолчал.
Искоса поглядывая на Ноэллу, удивленную его горячностью, он пытался понять, почему так обрушился на ее… друга Туюана. Что он, в сущности, знает о нем? Ничего. И все-таки этот венерянин ему антипатичен, и своим неожиданным появлением пробудил в душе смутное беспокойство.
“Странно, — думал Сергей. — Чего я так распетушился? Неужели моя вспышка вызвана тем, что этот индивидуум посмотрел на меня свысока, как на какую-то бессловесную букашку? А может быть, я приревновал его к Ноэлле? Этого еще не хватало… Он, она и некто третий, жаждущий стать властелином мира”.
— О чем вы задумались? — спросила Ноэлла, прерывая гнетущее молчание. — Вспомнили что-нибудь неприятное?
— Я думал о печальной судьбе суперменов… сверхлюдей…
Сергей запнулся. Как объяснить Ноэлле, какой смысл вкладывает он в это понятие? Рассказать ей о жизни Наполеона и его заключении на острове святой Елены? Поведать о том, как пришел к власти Муссолини и чем закончился поход гитлеровских орд на Восток?
В нескольких словах нельзя пересказать главнейшие события последних двух — столетий. Нет смысла даже и пробовать. Разве перебросишь мост через пропасть, отделяющую внутренний мир земных людей от внутреннего мира венерян? В различных условиях они развивались, различные вкусы, нравы, взгляды, общественные институты присущи людям и аэрам…
И опять Сергей пожалел о том, что в его распоряжении нет кинофильмов. Исторические, географические, художественные фильмы лучше всяких речей позволили бы венерянам получить правильное представление о климате Земли, ее флоре, фауне, общественном укладе в социалистических и капиталистических государствах, достижениях науки, техники, искусства.
Язык рисунков, пожалуй, еще более универсален, убедителен, чем язык математики. Даже плохо выполненная многоцветная картина производит на мыслящее, зрячее существо более сильное впечатление, чем трехэтажная формула с интегралами, производными, кубическими корнями. И не математические символы, а образы, картины питали корешки первых побегов мышления.
Ноэлла обладала большими лингвистическими способностями. Это позволило ей быстрее других венерян научиться говорить по-русски. Она не только легко запоминала слова, но и произносила их почти без акцента, изумительно точно воспроизводя интонацию собеседника.
Однако смысла многих земных терминов она никак не могла постигнуть. Вот и сейчас мудреное слово “супермен”, вырвавшееся у Сергея, повергло Ноэллу в замешательство.
Сергею с большим трудом удалось объяснить ей, почему он сравнивает Туюана со сверхчеловеком и отчего уверен, что даже гениальнейший ученый не сможет стать властелином мира.
— Даже мудрейший из мудрых, — назидательно говорил Сергей, — не в состоянии самолично управлять миллионами разумных и свободолюбивых существ. Все диктаторы на Земле неизменно терпели крах. Одного сослали на скалистый остров, другой отравился накануне падения столицы своей империи. Силициуса тоже когда-нибудь свергнут. Не век он будет дурить голову ямурам.
— Туюан — не Силициус, — обиженно проговорила Ноэлла. — И потом он не в таком смысле говорил о власти над миром.
— А в каком же? — тон Сергея стал саркастическим. — Тиран остается тираном независимо от того, что на нем — мундир военного, мантия монаха или сюртук академика.
— Но если ученый, в самом деле, подчинит себе тяготение, — возразила Ноэлла, — и сможет лишать веса любые предметы, разве не докажет он этим своего превосходства над другими? Его хотят взять в плен, а он наводит на врагов лучи, делающие тела невесомыми. Все поднимается к облакам — орудия, корабли, войска. Ученого нельзя ничем поразить. Он неуязвим. Снаряды, достигнув границы отрицательного поля тяготения, которым ученый окружил свою лабораторию, взмывают вверх, как пушинки, летательные аппараты перестают подчиняться летчикам… Что можно противопоставить такому изобретателю? Где найти защиту от его лучей, проникающих всюду? Разве нельзя такого ученого назвать властелином мира?