3.2. Усиление хаотических процессов в современном языке
Но современному человеку все труднее сохранять в речи равновесие ее культурной и собственно лингвистической составляющих. Причина тому – сложные процессы в современной культуре. В ней чрезвычайно усилились хаотические процессы, наметились тенденции разрыва устойчивых связей. Культурная ситуация меняется настолько стремительно, что ученые говорят о некоем «культурном взрыве».
Детонатором этого «взрыва» в первую очередь стала так называемая перестройка, призванная произвести своеобразную революцию в социальной сфере. А революция в социальных отношениях неизбежно сказывается и на языке, поскольку язык в первую очередь функционирует в социуме. Поэтому в языке тоже начались процессы весьма специфической «перестройки».
Писатель И. Волгин с тревогой пишет об этих процессах: «Есть какая-то тайная связь между ослабевшей грамматикой и нашей распавшейся жизнью. Путаница в падежах и чудовищный разброд ударений сигнализируют о некоторой ущербности бытия. За изъянами синтаксиса вдруг обнаруживаются дефекты души. Повреждение языка – это, помимо прочего, и повреждение жизни, неспособной выразить себя в ясных грамматических формах и поэтому всегда готовой отступить в зону случайного и беззаконного. Язык – исписанная конституция государства, несоблюдение духа которой ведет к гибели всякую (в том числе и духовную) власть».
Одним из проявлений хаотических тенденций в языке стало интенсивное вторжение стихии общенационального языка, которым СРЛЯ всегда окружен, как некое подобие острова, омываемого изменчивой водной стихией. И когда эта стихия разражается штормом, а тем более бурей, то берега острова не всегда могут выдержать ее натиск, слишком могучий и агрессивный. Так и СРЛЯ. «Ураганы» социальных потрясений неизбежно поколебали самые глубинные слои культуры, пробудив ее «окраинные образования», и она всей своей мощью обрушилась на язык.
В первую очередь пострадали «бастионы» коммуникативных аспектов языка. Ситуации общения стали чрезвычайно разнообразны. Резко расширился состав участников массовой коммуникации. Новые слои населения приобщились к роли ораторов, корреспондентов газет, заняли управляющие должности (речи B.C. Черномырдина, например, долгое время были предметом множества пародий, часто цитировались). Это люди, не всегда владеющие литературной нормой, плохо чувствующие язык, не «исполненные культурой». Но они оказались в центрах внимания новых социальных ситуаций, и к ним невольно прислушивались, перенимали их манеру выражать свои мысли.
На коммуникативно-речевую ситуацию повлияло также усиление диалогичности общения. Средства массовой коммуникации, например, изо всех сил стараются говорить с потребителем «на его языке». Под нетребовательного и ленивого читателя пишутся детективы и иная беллетристика не всегда хорошего качества. Речь стала приобретать очень конкретного адресата, от которого нужно добиться желаемой реакции. А для этого порой все средства хороши, вплоть до разговорной и даже ненормированной речи.
Расширилась сфера спонтанного общения. Например, стало дурным тоном произносить заранее отрепетированную или заученную речь. А в любом спонтанном речевом событии неизменно активизируются случайные связи в языке, возникают отклонения от строгой нормы. Спонтанные речевые акты приводят также нередко к смешению речевых жанров. Это очень заметно, к примеру, в СМИ, где дикторы сменили учительно-информирующий тон на тон шутливый, размышляющий, диалогичный. Возросло психологическое неприятие бюрократического языка доперестроечного времени («новояза»). Активизировались поиски новых средств выражения, новых форм образности («Так ты лохушка деревенская?» – от «лох» + «кадушка» + целый шлейф небрежительных оттенков суффикса – ушк). Вместе с тем в язык стали возвращаться историзмы, такие, как «барышня», «господа» и т. п.
Эти коммуникативные процессы сопровождаются размыванием этических норм языка. За этим стоит в первую очередь утрата уважительных отношений между людьми, непонимание или нежелание считаться с социальным, возрастным статусом собеседника.
Естественно, что лингвистические параметры языка тоже вынуждены реагировать на эту меняющуюся ситуацию. Тем более что проникновению в них стихийных процессов во многом способствует ослабление цензуры и автоцензуры. Поэтому в литературный язык хлынули жаргонизмы, блатная «феня», просторечие, заимствования. Они сформировали многочисленные варианты норм и достаточно прочно обосновались в языке, размывая его привычные связи и отношения.
Например, складывающиеся десятилетиями нормы были потеснены и даже замещены нормами чужими, в первую очередь пришедшими из иных языков и блатной речи.
По этому поводу один из филологов так высказывается в публицистической статье: «Произошло громадное вливание в нашу речь американизмов и техницизмов. Заговорило с американским акцентом наше телевидение. Но дело не в конкретных словах, а в стиле – это очень узнаваемый стиль скетчей, рубленой деловой речи, которая звучит подстрочником с английского.
Еще одно громадное ядовитое вливание – лагерный жаргон. За последние пятьдесят лет нашей истории через лагерную систему прошли миллионы людей, каждый второй наш гражданин так или иначе соприкасался с этой тюремно-лагерной системой. Лагерный жаргон стал уже основой современного просторечия, он проник в литературу и даже больше – в культуру.
Блатная речь вкупе с американизмами – вот новый деловой русский язык, на котором мы не читаем, а день изо дня живем, работаем, он является прообразом нашего мышления. Язык – идеальный инструмент управления сознанием не отдельного человека, но всего общества. Сознанием нашим, обществом пытается сознательно управлять криминальный мир, и самый кровный интерес этого мира – уничтожение слоя культурного, потому что только бескультурным народом и могут управлять все эти воры в законе, авторитеты да паханы. Но, заговорившие их понятиями, напившиеся этой блатной отравы, мы будем не “братки” для них и не люди даже, а “фраера”, “шестерки”» (Олег Павлов // Огонек. 1998. № 7).
Современный человек вынужден существовать во всех этих речевых пластах, владея сразу несколькими языковыми нормами (на некоем условном пересечении самых разных слоев культуры, пронизанных языком). В этой связи уместно говорить о языковой культуре личности современного человека, владеющего вариантами нормы, чутко ощущающего речевую ситуацию, часто пренебрегающего этическими нормами языка.
Существование на пересечении множества границ культуры и языка формирует у современного человека ощущение языка как некоего «единства в многообразии». И это единство воспринимается как нечто весьма неустойчивое, изменчивое, способное быстро размываться и разрушаться. Поэтому все чаще говорят о страхе утратить «настоящий язык», а значит, утратить важную часть культуры, национального самосознания, этических норм общения в повседневной жизни людей.
Этот страх отчасти стимулируется развитием философско-лингвистических концепций, все более акцентирующих иррациональную, стихийную природу языка (особенно концепции французских постструктуралистов). Ученые пытаются обосновать взгляд на язык как на стихийный процесс, где происходит тайная, не поддающаяся контролю человека, его разума борьба за власть, где действуют самые разнообразные разрушительные силы.
3.3. Дискурс как способ властвования над стихией языка
Естественно, что человек, социум в целом пытаются совладать с этой ситуацией. И человек, и общество стремятся вернуть себе контроль и власть над языком. С этой целью стали активнее использоваться уже хорошо отлаженные механизмы культуры. В первую очередь активизировалась речевая цензура в средствах массовой информации. От дикторов, ведущих потребовали достаточно строгой речевой автоцензуры. Их языковой подготовке явно уделяют немало времени и сил.