Хелемендик В.С. Всеволод Вишневский. М., 1980.
Оптимистическая трагедия
Пьеса в трех актах
Посвящается XV годовщине Красной Армии.
Первый, ведущий.
Второй, ведущий.
Вайнонен, матрос-финн, коммунист.
Рябой.
Алексей, Балтийского флота матрос первой статьи.
Вожак группы анархистов.
Женщина-комиссар, посланная партией в Балтийский флот.
Командир корабля, бывший кадровый офицер флота.
Сиплый.
Первый старшина.
Второй старшина.
Боцман.
Капельмейстер.
Старая женщина.
Высокий матрос.
Первый офицер, возвращающийся на родину.
Второй офицер.
Главарь пополнения анархистов.
Одессит.
Офицер войск противника.
Священнослужитель.
Матросы Балтийского флота, провожающие женщины, белогвардейцы и другие.
Действие происходит в дни гражданской войны в Балтийском флоте и на фронте.
Музыкальное вступление. Рев, подавляющий мощью и скорбью. Стремительные взрывы могучего восторга, теснящего дыхание и обжигающего. Шум человеческих деяний, тоскливый вопль «зачем?»; неистовые искания ответов и нахождения.
Нас было восемьдесят пять тысяч балтийских и сорок тысяч черноморских матросов. Мы также искали ответов. И вот двое и их разговор.
Первый (рассматривая пришедших на трагедию). Кто это?
Второй. Публика. Наши потомки. Наше будущее, о котором, помнишь, мы тосковали когда-то на кораблях.
Первый. Интересно посмотреть на осуществившееся будущее. Тут тысячи полторы, и наблюдают за нами. Не видели моряков!
Второй. Молчат. Пришли посмотреть на героические деяния, на героических людей.
Первый. Тогда им проще глядеть друг на друга.
Второй. Какая вежливая тишина! Неужели нельзя встать кому-нибудь и сказать что-нибудь? (Обращаясь к кому-то из зрителей.) Вы вот, товарищ, чего-то насупились. Здесь-де не военкомат, а театр. Вы, может быть, полагаете, что в данном случае у военкомата и у театра разные дела? Ага, не полагаете. Ну, что ж, начнём! (Как вступление к поэме.) Отложите свои вечерние дела. Матросский полк, прошедший свой путь до конца, обращается к вам – к потомству.
Медленно, с тяжелым грохотом открываются колоссальные броневые закрытия.
Раскаленный, без облака, день. Блеск его невыносим для северного глаза. Сверкает весь рельеф земли. Полк идет по древней дороге. Сверкание усиливается, потому что полк в белом. Он движется вниз, чтобы стать, как гигантский хор, лицом к лицу со зрителями.
Второй (он старшина хора). У каждого из них была семья. У каждого из них была женщина. Женщины любили этих людей. У многих из них были дети. Они здесь. И у каждого было некое смутное: грядущее поколение. Оно рисовалось полтора десятилетия тому назад еще неясно. И вот оно пришло, это поколение. Здравствуй, пришедшее поколение! Бойцы не требовали, чтобы вы были печальны после их гибели. Ни у кого из вас не остановилась кровь оттого, что во время великой гражданской войны в землю легло несколько армий бойцов. Жизнь не умирает. Люди умеют смеяться и есть пищу над могилами ближних. И это прекрасно! «Будьте бодрей! – просили бойцы погибая. – Гляди веселей, революция!» Полк обращается, сказал я, к потомству. Он избавляет вас от поминок. Он предлагает молча подумать, постигнуть, что же, в сущности, для нас борьба и смерть. Итак, началось с того, что.
Свет спадает. Вечерние тени пересекают теплый воздух. В тишине чья-то безмерная человеческая тоска. Она может быть выражена только музыкально. Один, другой, третий из рядов полка начинают рассказывать историю полка.
[Разговор Вайнонена и Алексея.]
Алексей. <…> А что вообще хорошо? Абсолютные понятия нашел?
Вайнонен. Философ стал?
Алексей. Нет, ты мне объясни, что такое хорошо… (Резко.) Я раньше, как по уставу, знал: служить хорошо, родителей почитать хорошо, невесту любить хорошо, Богу молиться хорошо… Все было ясно. И все было спокойно, и я был матрос первой статьи. И быть матросом было хорошо. А теперь? Что теперь хорошо?
Рябой. Тычто?
Алексей. Правды ищу.
Рябой. Не ты первый.
Алексей. Я тоже страдаю, думаю, с тоски пью, балуюсь, а ночи о жизни разговариваю… Нет, ты мне скажи, что это теперь значит хорошо?
Вайнонен. Хорошо – это когда всем будет хорошо. Социализм.
Алексей. Каким всем?
Вайнонен. Ну, потом, лет через несколько. Тогда будет хорошо. За это всех людей с места стронули.
Алексей. Всем? Будет? Все будет, как в святом писании… Хотел бы я посмотреть хоть раз на есть – не будет, а есть. Понял? А то всё о будущем говорят… Ну, ладно, допускаю, всем будет хорошо. И тем, которых убьют?
Вайнонен. Тем будет вечная память.
Алексей. Спасибо, утешил.
Вайнонен. Это совсем не смешно, и ты дурак!.. Кто погибнет, так погибнет, черт его дери, первый раз по-человечески. А то как мясо, убоина, потроха, по две копейки шли.
Алексей. Ну, понял. Точка. Значит, будет хорошо?
Вайнонен. Так точно. (Говорит это, несколько успокаиваясь, но еще взволнованно и насмешливо.)
Алексей. Так-с… Значит, надобности стараться дальше не будет? Так? Доехало человечество. Вылезай. Порт назначения – будущее. Можете его пощупать, да?
Рябой. Апредставь: не мы, так люди пощупают.
Алексей. Э-э-э… Ник-куда человек не доедет, а только ехать будет. Ни мы, никто не доедет. Живешь в этом мире без остановки. Никто еще никогда никуда не доезжал к конечному. И сделал это открытие я, военный моряк Алексей. Запиши. (Уходит.) [Алексей объявляет всем о назначении комиссара.]
В группе остановившихся и прислушивающихся людей кто-то мрачно крикнул: «Значит, нам больше не доверяют?» И люди уже видят виновных, и тела уже пригибаются для удара. И вдруг гул и тяжкое напряжение начинают затихать… Люди меняются, они все тише и тише. Они пятятся и расступаются. Багровый, волосатый, широкоплечий человек подходит все ближе и ближе. Он подчиняет. Это – вожак. В тишине вопрос этого человека медлительный и низкозвучный.
Вожак. Почему шум? Сиплый (помощник вожака). Отвечать!
Алексей. К нам назначен комиссар.
Вожак. Чего же горло дерешь? От какой партии?
Алексей. Правительственной. Большевиков.
Вожак. Привыкнет. Воспитаем.
К напряженно молчащей толпе мужчин откуда-то подходит женщина. Ее появление кажется странным, невозможным, нарушающим давние понятия. Кажется, что от первых же вопросов, заданных грубыми голосами, с этой женщиной произойдет что-то непоправимое. Ее разглядывают, но не удостаивают вопросом.
Алексей. Я бы советовал этого комиссара…
Вожак. Я бы советовал мне не советовать! <…> Кричишь лишнее.
Женщина, поняв, кто в этой толпе является первым, подходит к нему и подает ему бумагу. Вожак читает. Он пристально глядит на женщину и снова читает.
Так вы к нам комиссаром?
Женщина кивком дает понять, что этот вопрос ясен и обсуждать его не стоит. Кто-то, оправившись от столбняка, изумленно открывает рот.
Голос. Н-ну.
Вожак медленно закрывает ему рот рукой.
Вожак. Вы социал-демократ, большевик?
Женщина. Да.
Вожак. Давно?
Женщина. С шестнадцатого года.
Вожак. Ну, будем жить. Устраивайтесь, действуйте… (Приближающимся матросам.) А ну, не мешать!
Люди медленно уходят, поворачивая головы и оглядывая женщину.
Может, кого. помочь. вещи?
Рябой. Носильщики отменены.
Женщина. Я сама.
Она остается одна. Тишина. Удивление. У входа новый человек. Он слишком типичен, чтобы не узнать в нем царского морского офицера. Он несколько удивлен, не понимает, что произошло. Он видит женщину и предлагает ей свои услуги.
Офицер. Вы позволите, я помогу? (Вносит небольшой багаж, желая узнать, каким образом, откуда и как попала сюда эта женщина. Понизив голос.) Вы к кому-нибудь из офицеров этого бывшего корабля?