Сердце Хаджи Карима бешено заколотилось. Сын! Хотелось крикнуть: «Голь Ахмад! Иди сюда! Я, твой отец, вернулся! Через целых три месяца!»
— Глянь-ка, Хаджи! — прервал его мысли бородатый. — Он что-то тащит! — и вскинул ружье.
В глазах у Хаджи потемнело, и, стремительно повернувшись, он всем телом навалился на прицеленное в сына ружье.
— Кто из нас старший, болван, я или ты?
— Хаджи у нас за старшего! — поддержал его школяр. От нервного возбуждения его бил озноб и мелко стучали зубы. Трое других разлеглись на земле. Им было все безразлично.
Минут через пятнадцать аул затих, огни погасли и все погрузилось в ночь. Хаджи с ужасом подумал, что ведь этот аул может превратиться в заброшенное кладбище, где некому даже будет оплакивать покойников. Он не сводил глаз с дувала своего дома; сердце сжалось, захотелось отшвырнуть ружье, бросить всех — и школяра, и бородатого и кинуться к жене, к Голь Ахмаду, к соседям. Но как? В его-то положении! В горле запершило, и Хаджи откашлялся.
— Ты что, спятил?! Хочешь, чтобы нас накрыли, да?
— Если еще раз из твоей поганой глотки вылетит хоть слово, язык вырву! — вышел из себя Хаджи Карим, и так нахмурился, что на лбу пролегли глубокие морщины.
Бородатый притих. Трое приподнялись с земли, пытаясь уловить, чем закончится спор.
Вдруг где-то рядом раздались слабые щелчки. Хаджи понял: в автомат вгоняют рожок с обоймой. Он отполз чуть назад.
— Надо быть начеку! — опять вставил бородатый.
— Сказал тебе Хаджи, что рано еще, — вмешался школяр. — Он ведь у нас главный. — Крестьяне захихикали.
— Все в порядке! — произнес Хаджи и растянулся на земле. — Ложитесь и держите ружья наготове… — он не успел договорить, ощутив резкое жжение в животе.
— Предатель! Прав был Салим! — бородатый второй раз с силой всадил нож и резко повернул рукоятку.
— Грязная тварь! — охнул от боли Хаджи, застонал и обеими руками схватился за рану.
— На помощь! Он убил Хаджи Карима! — крикнул школяр и вдруг, резко повернувшись, навел на бородатого ружье. — Только пошевелись, убью!
— Ах, и ты туда же, предатель? — с ненавистью зашипел тот и, отшвырнув нож, покосился на крестьян.
— Что будем делать? — спросил один.
— Теперь я главный! — быстро заговорил бородатый. — Дома спалить, деревню — вырезать! Чтоб неповадно было! Быстро за мной! — И резко вскочил на ноги.
Школяр растерялся. Вслед за бородатым начали лениво подниматься крестьяне, но едва они сделали несколько шагов, как чей-то голос заставил их снова залечь.
— Эй вы! Прихвостни контрреволюции, вы окружены!
Бородатый яростно пнул Хаджи Карима носком ботинка.
— Что делать? — опять замялись крестьяне.
— Сейчас проверим! — и бородатый дважды выстрелил на голос. Расколов темноту, над их головами прогремели ответные выстрелы.
— Кто сдастся, гарантируем жизнь! Сопротивление бесполезно. Аул вооружен.
Хаджи прислушался и узнал по голосу уполномоченного отдела обороны уездного комитета. «Зачем он здесь?!» — подумал Хаджи и сжался в комок от невыносимой боли. К нему подбежал школяр и чалмой перевязал рану.
— Подонок! — шипел бородатый. — Заманил нас в ловушку… Погоди, выберусь отсюда, рассчитаемся!.. — Но свист пуль над головой заставил его снова залечь.
— Чего драться? Мы окружены! — сказал школяр.
— Даю вам три минуты. Не сложите оружия, пеняйте на себя!
Хаджи Карим с трудом поднял голову, хотел что-то крикнуть, но не смог.
— И впрямь окружены, — прошептал бородатый. — Надо смываться… За мной! — и он на ощупь попытался выбраться из укрытия.
— Бросай оружие! — раздалась команда.
— Сдаемся, сдаемся! — громко крикнул школяр и отшвырнул ружье. Крестьяне последовали его примеру.
Пленных отвели в аул. Всем, кроме Хаджи Карима, который был совсем плох, потерял много крови и с трудом говорил, надели наручники. Хаджи перевязали, положили на чарпайи[Чарпайи — деревянный топчан с плетеной серединой.], унесли в дом, а приклад его ружья на глазах у всех разбили. В своем родном ауле стал Хаджи совсем чужим. Теперь в глазах односельчан он был предателем. Предателем, поднявшим руку на свой аул, на свой дом, на женщин и детей!
Захваченных бандитов было приказано доставить в штаб. Крестьяне побелели от страха, а бородатый в отчаянии схватился за голову. Когда же всех стали уводить, побагровевший от волнения школяр закричал:
— Хаджи не виноват! Нет на нем вины!
— Во… ворот… разо… разорви! — с трудом шевеля дрожащими губами, прошептал Хаджи и снова умолк. Шир Голю показалось, что от потери крови брат бредит.
— Что ты? О чем? — наклонившись к Хаджи, спросил он.
— Ворот… разорви! — простонал Хаджи.
Ширь Голь разорвал воротник и нащупал запрятанный в складках ткани сложенный вчетверо листок. Все бросились, чтобы посмотреть. Шир Голь медленно развернул листок и стал читать:
— «В партийный комитет уезда! Три месяца подряд нас таскают по степи и прячут в горах. Они силой увели нас, и все это время мы хотели лишь одного — вернуться домой. Но банда Черного Салима нам угрожает. Мы решили их уничтожить. Нас несколько человек, оружия нет, но мы все же решились. Помогите нам. Мы не предатели родины и революции…»
Шир Голь свернул листок. В глазах стояли слезы.
— Он ведь стал командиром отряда защиты революции! — прошептал Шир Голь.
Губы Хаджи Карима тронула слабая улыбка.
— Я не предатель!
Шир Голь бросился к брату, но тот был уже мертв.
Перевод с дари М. Конаровского
Амин Афганпур
Муска[Муска — женское имя, букв.: улыбка.]
Меня словно приворожили большие черные глаза, такие печальные. Сажусь поближе, всматриваюсь. Нет, я не ошибся. Сплошная линия густых черных бровей, тонкий нос, в левой ноздре чаргуль[Чаргуль — серебряная серьга в виде цветка, продевается в левую ноздрю.], овальное лицо цвета спелой пшеницы, длинная шея, алые выразительные губы и тик[Тик — налобное украшение.] над челкой. Две черные косы — две нежные ветви ивы — касаются локтей. Вырез черного платья слегка разорван, и взгляд мой скользит дальше.
Она улыбается, улыбка тоже печальная. За ее спиной мне чудится черная кибитка кочевников, верблюд, опустившийся на передние ноги. Большая собака с отрубленным хвостом стережет коз, старуха печет на глиняном противне хлеб…
Девушка на картине — кочевница, но сердце ее втиснуто в рамку. Во взгляде ее, устремленном на меня, ожидание, и я говорю:
— Выйди, поболтаем. Мое сердце тоже в неволе. Я твой соотечественник, такой же скиталец.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает девушка.
— Не знаю. Брожу, как и ты. Мир велик.
Девушка по-прежнему печально улыбается, но не выходит. Видно, боится толпы. В зале душно от табачного дыма, запаха виски, приторного аромата духов, какого-то липкого, ядовитого. Кочевницу ослепляет свет люстр, роскошные наряды, которые словно волны колышутся в такт движениям. В глазах женщин — неутоленная страсть. Они пьют вино и вытирают салфетками ярко накрашенные губы. Кочевница с любопытством и недоумением смотрит, как, вытерев губы, женщины бросают белоснежные салфетки в корзинку.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я тихо, глядя в растерянные глаза девушки.
— Муска, — отвечает она застенчиво.
Все чувствуют себя непринужденно, даже дети, смеются, болтают. Юноши обнимают и целуют своих подруг, кто блондинку, кто шатенку. Что-то нашептывают им на ухо. Глаза Муски мечтательно устремлены вдаль. О чем она думает? Наверное, о том, как идет к реке с кувшином, где у переправы ее ждет пастух, он играет на свирели печальную песню. Завидев Муску, перестает играть и спешит к девушке. Муска убегает, а пастух тихонько поет: