Джура не выдержал, схватил женщину за горло, крикнул:
— Заткнись, дура! Как ты смеешь про моджахедов…
Мужчина молча наблюдал за ними. Джура толкнул женщину к свету, чадра слетела, и он с ужасом увидел знакомые черты лица и маленькую родинку на подбородке.
— Мазари, — только и смог прошептать Джура, почувствовав слабость в ногах и головокружение. «Ах предводитель, ах негодяй!»
Перевод с дари Д. Рюрикова
Мать Тавуса
Все шло к концу. С самого утра жители с оружием в руках отбивались от банды Ашрафа, и силы их были на исходе. Патронов в ящиках почти не осталось, а горки стреляных гильз росли. Издали их можно было принять за гроздья «хусайни»[«Хусайни» — сорт сладкого винограда «дамские пальчики».], а небольшую глинобитную крепость[стеной с небольшой башней из необожженного кирпича.] — за маленький затухающий вулкан: из пяти узких бойниц башни все реже поднимались тонкие короткие струйки порохового дыма.
За бойницами, в пропотевших холщовых рубашках навыпуск, опустившись на колено, стреляли четверо мужчин. В одном ряду с ними, закатав рукава, стояла пожилая женщина. Подавшись назад от резкого короткого удара приклада, она взглянула на автомат и прислонила его к стене.
— Все! Нечем больше стрелять, — тихо сказала она и как-то беспомощно посмотрела на горку стреляных гильз.
Рядом, не обращая внимания на свою растрепавшуюся чалму, короткими меткими очередями стрелял мужчина с рыжеватой от хны бородой.
Вдруг он схватился за шею и припал к стене, только и успев крикнуть:
— Тавус! — Но тут тело его обмякло, и, невольно потянувшись к горке гильз, он с такой силой сжал в кулаке раскаленную горсть железа, что побелели запястья.
— Ашур, тебя ранило? — всплеснула руками женщина и, не дождавшись ответа, бросилась к мужу. Наскоро перевязав рану, она схватила его автомат.
— Убийцы! Бандиты! — исступленно повторяла она после каждого выстрела.
Чуть поодаль стоял сосед. Туго подпоясавшись грязным шарфом, он методично, как опытный охотник, бил по наседавшим бандитам.
— Эй, мамаша, брось оружие! — взглянув на женщину, крикнул он.
— Пусть стреляет! — вступился за мать Тавус. — Люди Ашрафа уже на подходе… Бей их, мать, бей!
— Черт бы вас побрал! — возбужденно дрожа, выругался мужчина и показал на ящики: — Посмотри, а потом говори: «Бей их, бей!» Скоро всех нас живьем загребут! А тогда что? Что скажут люди? Хороши партийцы! Вчетвером и дня не продержались!
«Неужели конец? — пронеслось в голове матери, и она невольно отодвинула автомат. — Нет, не бывать этому!» По телу поползли мурашки. Женщина тяжело опустилась на землю и своими подслеповатыми глазами тупо уставилась на гильзы. На какой-то миг ей показалось, будто это не гильзы, а обрубки пальцев, и будто башня из серой стала бурой. От крови защитников крепости, от крови односельчан, от собственной крови…
«Не допущу, не позволю!» — промелькнуло в голове и, легко вскочив на ноги, мать заспешила к лестнице.
Бесшумно спустившись в темный как глубокий колодец двор, она взглянула на сбившихся в кучку, притихших от страха детей, на мечущихся в панике женщин и стариков, на беспорядочно толпившихся у ворот людей помоложе. Как с силой брошенный в воду камень, она, рассекая толпу, подскочила к воротам, запертым толстым бруском крепкого апельсинового дерева.
— Ты куда?.. — раздались возбужденные голоса. — Назад!.. Совсем спятила!.. Убьют ведь!
Но мать не слышала. В голове молотом стучало: деревня, люди, Тавус.
— Сумасшедшая! Ты куда? — схватил ее за руку какой-то старик.
— За помощью!
— Дорога перекрыта, мы окружены!
— Я выберусь, меня не заметят.
— Кто может нам сейчас помочь? Почта вон где, ты и до завтра не доберешься!
— Пойду… добегу… позову, — исступленно твердила женщина.
— Пока доберешься, всю деревню захватят. А так, может, хоть живой останешься.
— Не нужна мне такая жизнь! Пусти, все равно пойду! — яростно крикнула она и высвободила руку.
— А ведь она правду говорит, правду, — раздались голоса.
Увидев, как стремительно мать выскочила из крепости, Тавус хотел ее остановить, но посмотрел на почти пустые ящики и только подумал: куда же это она?
— Побежала за помощью! — словно угадав мысли сына, прошептал Ашур и грустно посмотрел на Тавуса.
Стрельба почти прекратилась: нечем было заряжать оружие. Но бой продолжался. Без огня, без пороха, без дыма. Ашраф и его люди пытались проломить ворота, но их яростные удары по крепким бревнам были все равно что удары кулаками по граниту.
— Делайте-ка лестницы! — после некоторых безуспешных попыток ворваться в крепость крикнул Ашраф. На его заросшем и искаженном ненавистью лице злобно сверкали глаза. — Всех перережем, и через час заберем их зерно. Живо, живо!
Наскоро соорудив лестницы, бандиты бросились к стенам и стали забрасывать на них толстые веревки с железными скобами.
По приказу отца Тавуса жители разобрали сарай, где хранилась солома, и стали бросать в бандитов кирпичами. Главное, не позволить им забраться на стены, — эта мысль никому не давала покоя. Время словно откатилось назад, в глубокое средневековье, к праще, камням.
Солнце уже клонилось к закату, а женщина все шла и шла, оставляя за собой неровные следы усталых ног. Добравшись до дороги, она в изнеможении опустилась на обочину…
Она успела — и очень быстро возвратилась в сопровождении двух «газиков» и боевой машины. Она сидела рядом с голубоглазым светловолосым водителем; натруженные руки крепко сжимали поручень, сверкавшие гневом глаза впились в степь. На ухабах машину подбрасывало, но женщина сидела словно влитая, лишь иногда показывая дорогу.
Мать не знала языка солдата за рулем, но как могла, старалась рассказать о своей деревне, об односельчанах, о Тавусе, о банде Ашрафа…
— Душманы… Напали… Помогите! — твердила она, указывая вперед, жестами объясняла, что патроны кончились, что люди в опасности.
Не доезжая до деревни, машина остановилась. Командир приказал спешиться, и люди в защитной одежде заспешили к крепости.
Мать низко поклонилась командиру и поцеловала его. Ей лучше было бы остаться, но она не выдержала и, проклиная бандитов, бросилась вслед за солдатами. Бежала она недолго, вскоре остановилась и присела возле ручья, чтобы отдышаться и успокоиться.
Увидев из башни мать, Тавус ее окликнул, но голос утонул в звуках выстрелов. Он подумал, что мать хочет наблюдать за разгромом банды, потому и села у ручья.
— Она привела подмогу… Мы спасены! — Из уст в уста передавалось в крепости. — Ай да женщина!… Отдам, пожалуй, свою Зайнаб ей в невестки! Мать Тавуса все может!..
Снова завязался бой. Сквозь автоматные очереди и сухой треск пулеметов Ашрафа отчетливо слышалось урчание боевой машины, открывшей огонь по банде.
Через полчаса все кончилось. Холодеющие пальцы бандитов замерли на спусковых крючках.
Тавус осторожно открыл ворота. Женщины, дети и старики стремительно выбежали из крепости. Тавус бросился к матери.
— Мама! Скорей! Все в порядке! Нет больше Ашрафа и его банды.
Но мать продолжала сидеть, устремив свои подслеповатые глаза на крепость, на ее бледных губах играла улыбка. В уголках рта запеклась кровь. Тавус опустился на колени:
— Злодеи! Бандиты!
Мать не шевелилась.
Перевод с дари М. Конаровского
Он не был предателем
— Эй вы! — крикнул Салим-хан, — слышали новость?
— Нет! Откуда же?
— Заткнись, оборванец! Не слышал?! Сам-то небось спишь и видишь, как бы дать деру?