— Да ты не шути, — только и могла сказать обескураженная Татьяна Львовна.
Напились чаю, и вскоре все разошлись по своим комнатам.
Маленькое отступление.
Кочеты — старинное имение, пожалованное роду Сухотиных еще Петром I и Иоанном. Кажется, около двух тысяч десятин земли. Кроме прекрасного парка и прудов, замечателен в нем барский дом: тоже старинный, одноэтажный, но очень поместительный, с прекрасным убранством. Обстановка не так роскошна, как бывает в богатых купеческих домах, но и не безвкусна, как там, не кидается в глаза и не внушает отвращения бессмысленностью и ненужностью массы дико дорогих вещей и очень комфортабельна. Много старины: по стенам портреты предков, оружие, шкафы с фамильным серебром и дарованными табакерками и т. п.
На обстановке и на всем в доме лежит отпечаток красивой и приятной барственности, солидности, простоты и чистоты. Обитатели дома радушны, милы и любезны.
Откуда все это берется и на чем Кочеты в совокупности основаны, я уж умалчиваю.
Мне приятно было только видеть, что Татьяна Львовна, показывавшая дом, сама чувствовала стесняющую, нехорошую изнанку всей этой столь привлекательной с внешней стороны роскоши.
Как только мы приехали и чуть осмотрелись, Татьяна Львовна позвала меня на террасу дома, с которой открывался прелестный вид на сад, весь в кустах цветущей сирени, и на красивую даль поля за ним. Ни она, ни я не могли удержать своего восхищения.
— Знаете, Булгаша, здесь так хорошо, что иногда забываешь, откуда это все берется! И, каюсь, я по большей части забываю.
Очевидно, что совестливой и чуткой старшей дочери Льва Николаевича только и можно жить в подобной обстановке, забывая или, вернее, сознательно отстраняя те беспокоящие мысли о беспросветной нужде и духовной задавленности, свивших себе гнездо тут же, рядом — рукой подать — в деревне, за четверть версты от этого особняка с его роскошью и изобилием.
Днем Лев Николаевич читал в парке. Потом, после обеда, повел смотреть, как цветет каштан.
По дороге говорил:
— Как хорошо! Все это для меня как‑то ново. Точно это видишь в первый или в последний раз. А птиц сколько: горлинки, соловьи. Ах, как хорошо соловьи поют! А давеча высоко летят два коршуна и орлы.
— А дуб видели? — спрашивал Лев Николаевич нас с Душаном.
Здесь в парке растет дуб, не менее чем трехсотлетний, вокруг ствола которого могут сесть двадцать четыре человека. Душан видел, а я еще не видал его. Татьяна Львовна с дочкой пошли показывать мне его, а Лев Николаевич вернулся домой.
Вечером слушали пластинки с Варей Паниной — Льву Николаевичу понравилось, а одна вещь, исполненная Вяльцевой, ему ужасно не понравилась.
Вернулся из поездки в уездный город Новосиль хозяин, М. С. Сухотин. Он состоит почетным мировым судьей и ездил судить. Рассказывал комические подробности суда и художественно передразнивал председателя. Он сам, участвуя в этой комедии суда, очень уморился.
— А плюнуть вам на все это нельзя? — спросил Лев Николаевич.
— Нет уж, доживать надо, — отвечал Сухотин.
— Я знаю, — продолжал Толстой, — что вы для дела полезны, один вносите в него разумное, но для вашей души‑то оно ничего не дает.
Просил у Татьяны Львовны что‑нибудь почитать. Она предложила «Записки врача» Вересаева. Лев Николаевич отказался. Ему особенно хотелось Семенова.
Говорили о каком‑то мыле. Лев Николаевич спросил, вегетарианское ли у него мыло.
— Нет, — ответила Татьяна Львовна.
— Да ты не думай, что я такой педант, — возразил он.
Утром Лев Николаевич заглянул в комнату Татьяны Львовны, где я на ремингтоне переписывал предисловие к «Мыслям о жизни», уже давно начатое Львом Николаевичем, но все еще не обработанное окончательно.
— Бог помочь! — сказал он, просунув голову в дверь. — Все пощелкиваете?
О предисловии этом Лев Николаевич говорил:
— Должно быть, правда, как Белинький говорил: буду до смерти писать и не кончу [180].
Белинький, переписывавший на ремингтоне это предисловие для Льва Николаевича уже много раз, как‑то сказал, в ответ на сетования Льва Николаевича, что он затрудняет его перепиской:
— Хоть до самой смерти можете писать, Лев Николаевич, и исправлять, — я все буду переписывать.
— Как спали? — спросил кто‑то Льва Николаевича за завтраком.
— Хорошо. Сколько снов! Все хорошие, удивительные. Я даже хотел записать целые мысли. Сны интересны тем, что в них отражается психология людей, характеры людей в них представляются психологически верными.
За обедом был один из соседних помещиков.
Лев Николаевич рассказывал впечатления своей прогулки и сказал, между прочим:
— Если бы Наполеон воевал в Новосильском уезде, то он непременно остановился бы в Кочетах: самое высокое место и открывается вид во все стороны.
Вспомнили недавно полученную Львом Николаевичем пьесу Бернарда Шоу о Наполеоне[181]. Лев Николаевич находит, что она написана плохо, искусственна.
— Нет конца остроумного и никакого смысла, содержания. Описываемые лица говорят не то, что могли бы говорить, а то, что хочет говорить через них Шоу.
Вечером Лев Николаевич читал вслух отрывок из рассказа Семенова «У пропасти». Потом он начал, а кончила Татьяна Львовна рассказ тоже Семенова «Алексей заводчик». И то и другое восхищало Льва Николаевича [182].
— Так вся крестьянская жизнь встает, — говорил он, — и, знаете, так — снизу. Мы все видим ее сверху, а здесь она встает снизу.
Говорил, что видел в шкафу сына М. С. Сухотина стереотипное парижское издание французских классиков: Ла Боэти, Руссо и др. и соблазнился ими, начав читать.
— Интересно, что будут читать мои правнуки? — говорил Лев Николаевич. — В наше время был определенный круг классиков, и было известно, что нужно прочесть, чтобы быть образованным человеком. А теперь выпускается такая масса книг! У меня один посетитель требовал сказать, кто такой Кнут Гамсун. Таких Кнутов Гамсунов в художественной области — легион, а в политико — экономической области, то есть в области общественных вопросов, — море!..
Почты, то есть писем для Льва Николаевича, еще не было: не успели переслать из Засеки. Газет тоже не было, кроме выписываемых здесь, чему Лев Николаевич был «очень рад». Вообще эти первые два дня в Кочетах прошли в высшей степени спокойно. У Льва Николаевича нет обычной мучающей его изжоги, что даже странно.
— Я даже чай пью у вас с удовольствием, — говорил Лев Николаевич Татьяне Львовне.
Сегодня я узнал, что Лев Николаевич по утрам сам выносит из своей комнаты ведро с грязной водой и нечистотами и выливает в помойную яму. В пальто, в шляпе, прямой, с задумчиво устремленным вниз взглядом, он быстро шел мимо окон нашей с Душаном комнаты, неся наполненное большое ведро… Лев Николаевич, как сказал Душан, делает это и летом и зимой.
Одна из черт характера Льва Николаевича: он очень любит знакомиться с новыми людьми. Просил Сухотина познакомить его с соседним помещиком, богатым, странным стариком, князем Голицыным, одиноко и замкнуто живущим в своем огромном доме. Сказал, что будет знакомиться с крестьянами в Кочетах.
Утром Лев Николаевич читал Ла Боэти «Добровольное рабство» в подлиннике.
— Писатель шестнадцатого века, а такой анархист, — произнес Лев Николаевич и прочел из предисловия страницы о покорении Киром Лидии, а затем — мысль, которую он выписал себе в книжку, о том, что история (то есть наука истории) скрывает правду.
— Как это верно! — воскликнул Лев Николаевич.
На мое замечание, что существует мнение, будто произведения Ла Боэти неискренни и представляют только упражнения в красноречии, Лев Николаевич заметил:
180
Предисловие к сб. «Путь жизни» многократно переделывалось Толстым. Сохранилось около 100 вариантов
181
Речь идет о пьесе «Избранник судьбы», с которой Толстой познакомился по изданию: Шоу Б. Собр. соч., т. 1,—М., 1910 (ЯПб.).
182
Семенов С. Т. «У пропасти» и др. рассказы. — М., 1900.