В конце 1970-х годов Уилсон стал ощущать свою власть. Он принадлежал к небольшой фракции демократов, встревоженных тем, что они считали «политикой умиротворения» со стороны собственной партии. С тех пор как Джимми Картер стал президентом США, израильтяне нашептывали на ухо Уилсону, что Соединенные Штаты утратили бдительность и смотрят в другую сторону, пока коммунисты завоевывают новые позиции. Но беспокойство Уилсона зависело не только от Израиля. Он искренне верил, что Советы собираются завоевать весь мир. Уилсон чрезвычайно расстроился, когда увидел фотографии президента Картера, обнимающегося с Генеральным секретарем Брежневым, который троекратно расцеловал его перед началом переговоров о ядерном разоружении. Для конгрессмена это было зловещим повторением роковой ошибки перед началом Второй мировой войны, когда премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, следовавший политике умиротворения, объявил о «достижении прочного мира» после переговоров с Гитлером,
Время решает все, и как раз в тот момент, когда Уилсона обуревали эти мрачные мысли, конгрессмен Джек Мэрфи явился к нему с деловым предложением. Мэрфи принадлежал к тем демократам, с которыми Уилсон находил общий язык: он был выпускником Вэст-Пойнта и ветераном корейской войны, награжденным боевыми орденами. Они не раз выпивали вместе, но сейчас Мэрфи пришел не для приятного общения. Оба они считали себя членами небольшой группы демократов, державших последнюю линию обороны против СССР. Теперь Мэрфи, можно сказать, ломился в открытую дверь, когда гневно осуждал Картера за его заискивание перед коммунистами. По его словам, Картер собирался предать старейшего антикоммунистического союзника США в Центральной Америке. Невозможно было остаться в стороне и смотреть на такой позор, а Уилсон был единственным человеком в Конгрессе, который обладал достаточной властью и силой воли, чтобы не допустить этого.
Анастасио «Тахо» Сомоса был особенно неприятным на вид диктатором, в толстых очках в черной оправе, с тяжелым подбородком и плотоядной ухмылкой. Но за бутылкой скотча в личном кабинете Уилсона Мэрфи поведал душещипательную историю о том, как он познакомился с молодым Сомосой в военной академии Лассаля в Нью-Йорке, а потом делил с ним комнату в Вест-Пойнте. Мэрфи объяснил, что Сомоса создал в Никарагуа «маленькую Америку»: весь его офицерский корпус прошел подготовку в армии США, а его сын учился в Гарварде.
Он напомнил Уилсону, что диктатор предоставил ЦРУ свободу действий в своей стране в 1954 году, когда было принято решение о свержении гватемальского правительства, а также играл важную роль в поддержке американской операции в заливе Свиней. По словам Мэрфи, единственное преступление Сомосы заключалось в неизменной поддержке США, а теперь Джимми Картер решил уничтожить его, так как паникеры из госдепартамента заявили, что он нарушает права человека. Для пущего драматизма Мэрфи подчеркнул, что в этот самый момент партизаны-сандинисты при поддержке Кубы и вооруженные советским оружием штурмуют никарагуанские города. Если Уилсон не воспользуется своим влиянием в Комиссии по ассигнованиям для защиты диктатора, Картер прекратит всякую военную и экономическую помощь Сомосе, и тот окажется в отчаянном положении.
Рвение, с которым Уилсон взялся за это дело, застигло врасплох чиновников из Белого дома и госдепартамента. К тому времени когда он вмешался в ход событий, спасение Сомосы казалось почти безнадежным делом. Соответствующий подкомитет уже направил в Конгресс законопроект о прекращении финансирования для Сомосы. Неписаное правило Комиссии по ассигнованиям заключалось в том, что ее члены не оспаривали решения подкомитетов, уже направленные в палату представителей. Но Уилсон с поразительной смелостью вынес никарагуанскую проблему на обсуждение и пригрозил «зарубить» весь президентский билль о зарубежной помощи, если финансирование режима Сомосы не будет восстановлено. Он сообщил коллегам, что Сомоса проделал «огромный объем грязной работы для США и практически возглавлял местное управление американской разведки». Такая позиция едва ли могла рассчитывать на популярность. Известный обозреватель Джон Андерсон недавно назвал Сомосу самым жадным диктатором в мире, но что Уилсон ответил: «Никто не чист, никто не безгрешен». Волшебным образом ему удалось одержать победу в первом раунде. К всеобщему возмущению либералов, средств массовой информации и администрации президента, весь пакет помощи Сомосе в размере 3,1 миллиона долларов был восстановлен. Торжествующий Мэрфи настоял на том, чтобы Уилсон отправился вместе с ним в Манагуа во время парламентских каникул после Дня Независимости.
Одной из самых привлекательных черт Уилсона была его способность понимать, как нелепо он смотрится в глазах людей, наблюдающих за его выходками. Много лет спустя он с юмором вспоминал роскошный званый ужин, который Сомоса устроил в его честь. «Все относились ко мне с огромным уважением, словно к Симону Боливару, — вспоминает Уилсон. — Сомоса провозгласил длинный тост в мою честь и назвал меня единственным защитником свободы в западном полушарии. Все олигархи Манагуа стояли и аплодировали. Должен признать, это было головокружительное впечатление».
После ужина Сомоса пригласил Уилсона в свой личный подземный бункер. «Обстановка напоминала логово Гитлера», — говорит конгрессмен. Сомоса провел свои последние дни в Никарагуа в этом бункере, отдавая тщетные приказы о бомбежке городов своей страны, пока сандинисты все ближе подступали к нему. Но в тот вечер Сомоса, воодушевленный победой в Конгрессе, был переполнен энтузиазмом.
Диктатор сидел перед огромным флагом Вест-Пойнта. «Я хочу, чтобы вы знали, что поддержка Сомосы — это не улица с односторонним движением», — заявил он и с ухмылкой достал из ящика письменного стола толстую пачку долларов. Потом он что-то промямлил о пожертвованиях в фонд предвыборной кампании конгрессмена.
«Я чуть не обосрался, — вспоминает Уилсон. — Я сказал: “Пожалуй, не сейчас. Пока что мне не нужны деньги, но, может быть, в будущем…”». Конгрессмен утверждает, что он не собирался брать деньги, но и не мог заставить себя полностью отказаться от предложения. «Искушение было велико, — признает он, так как Сомоса упоминал о сумме в 50 000 долларов. — В те дни это была бы приятная мелочь, но я не взял его проклятые деньги».
По словам Уилсона, его отказ привел к неловкой ситуации. Несмотря на это, диктатор смог завоевать его расположение. Уилсону понравился флаг Вест-Пойнта в бункере, небрежный американский сленг Сомосы, его бравада и дружеские отношения с генералом Александром Хейгом. Кроме того, их сближали теплые чувства к Израилю. Израильские друзья Уилсона с почтением отзывались об отце Сомосы, который открыл Никарагуа для еврейских беженцев из Европы перед началом Второй мировой войны и голосовал за вступление Израиля в ООН. «Он был братом по духу для израильтян, — объясняет Уилсон, — и они поддерживали его до самого конца». Когда пал режим Сомосы, в Никарагуа направлялось транспортное судно с грузом оружия из Израиля. Уилсон полностью разделял мнение израильтян, что политика Джимми Картера в области соблюдения прав человека очень недальновидна и что Сомоса представляет собой гораздо меньшее зло, чем то, что может последовать за ним.
Большинство демократических коллег Уилсона, почти вся американская пресса и впоследствии большинство никарагуанцев считали Сомосу коррумпированным диктатором, виновным в безжалостном применении силы против собственного народа. Но Уилсон смотрел на него через собственные линзы и видел в нем покинутого и преданного союзника США, который оказался в окружении левых боевиков, поддерживаемых Советским Союзом. Ради спасения Сомосы он развязал арьергардные бои в Комиссии по ассигнованиям и даже угрожал торпедировать мирный договор по Панамскому каналу, имевший высший приоритет для президентской администрации. Но расклад сил в Америке не благоприятствовал оголтелому и неразборчивому антикоммунизму, и Уилсону начало казаться, что он исчерпал свои возможности. Такое впечатление сохранялось у него до личной встречи с бывшим оперативником ЦРУ Эдом Уилсоном.