Он неспроста делал так. Ему хотелось показать, что если он и не заправский сапожник, уж во всяком случае умеет действовать молотком.
Но его подчеркнутая старательность никого не обманула. Через несколько минут он увидел на лицах соседей скрытую усмешку.
Он продолжал работать по-прежнему, делая вид, что не замечает этих насмешливых взглядов, обращенных на него. Баки обтянул материей и бросил на пол один, второй, третий, четвертый башмак. Ему казалось, что молоток так и играет в его руках.
Но когда он, приладив между колен пятый башмак, взялся за молоток, сосед, сидевший слева, — это был тоже поляк, с круглой курчавой головой, посаженной на широкие плечи, — легонько тронул его за руку.
— Слушай, друг, ты не так делаешь, — заговорил он на смешанном русско-польском жаргоне. — Здесь пи к чему такая старательность. Это ведь всего лишь деревянные колодки, а не модельные туфли. Надо вот так действовать — проще и свободнее… — он показал Назимову несколько рабочих приемов, в которых чувствовался навык. — Молотком бей легонько, береги силу. Куда торопиться? День длинный.
Назимов поблагодарил его.
— Как тебя зовут? — спросил поляк.
— Борис.
Поляк назвал себя:
— Владислав.
Справа от Назимова сидел другой сосед — здоровый, рябоватый парень.
— Давай и со мной знакомиться, — он протянул широченную ладонь.
— Ты из какого блока? — поинтересовался Баки.
— Из тридцатого.
— Много там русских?
— У нас только русские.
Они помолчали. В мастерской слышалось размеренное, негромкое постукивание молотков. Мастера изредка смотрели за окна. На улице сыпал мокрый снег.
— Да, гиблая здесь зима, — возобновил разговор рябой сосед. — То снег, то дождь. Ни одежда, ни обувь никогда не просыхают.
— Ты уже прозимовал здесь?
— Да. Не знаю, протяну ли вторую зиму. — Только черт ни на что не надеется. Парень усмехнулся. Улыбка его скорее походила на болезненную гримасу.
— Такие же слова говорил твой предшественник, сидевший вот на этом чурбане. Но он… повесился.
— Значит, дурак был.
— Не скажи. Он был профессор.
— Значит, вдвойне дурак. Стыдно ученому человеку впадать в такое отчаяние и насильно лишать себя жизни. Надо было подавать пример мужества другим, менее образованным.
Назимов с ожесточением застучал молотком, словно хотел вложить в свои удары всю волю к жизни.
Парень, поглядывал на него, понимающе улыбнулся:
— Ты не очень-то… Поляк правильно говорит: работа не убежит. Помаленьку. Понятно? Вернее будет. И молоток не таким тяжелым покажется. А то, проклятый, к вечеру пудовым делается.
И действительно, молоток, вначале казавшийся Назимову очень легким, к концу дня отяжелел. У Назимова онемела рука. От усталости в глазах стало темнеть. Однажды он даже выронил молоток.
Поляк поднял инструмент и сказал что-то ободряющее. Назимов понял только два слова;
— …помаленьку, брат.
Назимов ищет земляка
Прошло уже немало дней с тех пор, как Назимов начал работать сапожником. Время что вода, течет и течет. Ты хоть надорвись, все равно не остановишь время, оно знает свои законы.
После того как двух русских, двух ненавистных гитлеровцам флюгпунктов — Назимов и Задонова, в обход лагерных порядков, кто-то сумел устроить на облегченную работу, а по существу спасти от смерти, — для Баки уже не оставалось сомнений, что подпольная организация существует, что она достаточно сильна и работоспособна. Хотелось поскорее и самому включиться в ее ряды, стать активным борцом. Но время уходило, а с Назимовым никто не заговаривал о «деле», не поручал никаких заданий. Действовать на свой страх и риск было бы глупо, да и не знал Баки, к чему приложить свои силы. Ведь можно «наломать дров», навредить не только себе, но и подпольной организации. С другой стороны, не в его характере было сидеть сложа руки, ждать у моря погоды. Осторожно, не спеша он начал знакомиться с людьми. Всюду — и среди сапожников своей мастерской, и среди обитателей сорок второго блока, да и в других бараках — он встречал людей смелых, убежденных, в меру осторожных. Из их отрывочных и туманных намеков можно было заключить, что эти люди не покорились лагерному деспотизму, не испугались жестокостей, что они живут надеждой на лучшее будущее и готовы к борьбе.
Назимов наконец разыскал и Черкасова. Оказывается, тот работал парикмахером в одном из русских бараков. Когда Назимов спросил старого приятеля, откуда тот узнал о пребывании его в лагере, Черкасов ответил, что впервые увидел его в «бане», а потом, как бы давая понять, что не хочет распространяться о своих связях и знакомствах в лагере, заговорил о том, сколько всяких мытарств испытал в плену. Он рассказал, что попал в Бухенвальд за саботаж, вскоре после того, как их разлучили в Вецляре. Но он умолчал о том, что новым своим друзьям в Бухенвальде подробно рассказывал о Назимове, о его побегах. Баки и не подозревал, что бухенвальдские подпольщики уже знают о нем все, вплоть до номера полка, в котором он служил.
Назимов заметил, что здоровье Черкасова сильно пошатнулось, он даже говорил с трудом. Временами хватался за горло, говорил медленно, хрипло. Немудрено, что тогда, при первой встрече в умывальне, Назимов не сразу узнал его.
— Спасибо друзьям, — с усилием говорил Черкасов, тяжело переводя дыхание, — иначе я бы уже давно протянул ноги. Я ведь работал на каменоломнях. Как говорится: на бедного Макара все шишки валятся. Однажды вагонетка сорвалась и чуть не придавила меня насмерть. Целый месяц кровью харкал… Потом — эсэсовцы палками били меня, это тоже сказалось…
Черкасов помолчал, задумался. Назимов украдкой рассматривал его. Черкасов ровесник ему и еще недавно был отменным здоровяком. А сейчас он выглядел стариком — все шестьдесят можно дать.
— С головой что-то не в порядке, — Черкасов сжал худыми ладонями виски. — Забывчивость какая-то, ничего в памяти не держится. Да, вспомнил!.. В сорок четвертом бараке какой-то парень, из-под Казани, все разыскивает земляков, спрашивает, нет ли в лагере кого-нибудь из татар. Услыхал о тебе, обязательно хочет повидать.
— Меня?.. — сердце у Назимова дрогнуло: он ведь тоже с удовольствием встретился бы с земляком. — Кто такой этот парень?
— Работает парикмахером, вроде меня, — объяснил Черкасов. — Кажется, честный паренек. Да ты сам увидишь. Я так… просто хотел предупредить.
— Спасибо. Как его зовут?
— Сабир. По крайней мере, так называют его в бараке.
Через несколько дней после этого разговора, вечером, Отто передал Назимову, что его вызывает к себе староста сорок четвертого барака.
— Зачем? — удивился Баки. Отто пожал плечами:
— Откуда мне знать.
У дверей сорок четвертого барака Назимова остановил какой-то заключенный. Физиономия у него бандитская, в шрамах, нос перебит; на куртке — зеленый треугольник. Был ли это капо или рядовой лагерник, Назимов не мог знать.
— Ты зачем притащился сюда? — прохрипел «зеленый». — Он говорил по-немецки, глаза его заблестели, точно у лесной кошки. — Молчишь? Язык проглотил?.. — Он изо всей силы ударил Назимова по лицу. Баки не устоял на ногах, упал в грязь, растоптанную перед входом в барак. — Чтоб духу твоего не было здесь! — орал бандит. — Все русские — коммунисты. Всех до единого вас нужно перерезать!
Идти в барак после этого было бы безрассудным. Назимов вернулся к себе. Вытирая рукавом все еще кровоточащие разбитые губы, он рассказал о случившемся Отто. Баки был вне себя от того, что не мог рассчитаться с этим бандитом за унижение.
— Не давайте воли своим чувствам, — посоветовал Отто с присущей ему холодной бесстрастностью, — Не с вами первым это случилось. Теперь еще ничего; было время, когда эти «зеленые» были настоящим жупелом для политических. Они чувствовали себя царями и богами. Нацисты позволяли им делать все, что захотят, только бы унизить политических. Иные из бандитов по своей жестокости и нацистов перещеголяли. Ну теперь их немного окоротили. Политические нашли средство к самозащите. Успокойтесь. Лучше послушайте, как поют…