Сперва двадцать седьмая плотина, бетонные устои. Сквозь донные отверстия с ревом мчится разъяренный Выг, разбиваясь о камни. Водяная пыль поднимается как туман, застилает плотину.
Но почему такая тишина? Почему нет эстакады, снующих повозок, возов с песком и цементом? Тишина! Странно видеть эту тишину людям, привыкшим к грохоту молотков, крикам паровозов, комариному зуду перфораторов, ко всей этой многотысячной суетне тачечников, скальщиков, бурильщиков, землекопов.
Канал стал нарядным. Блестит полированная вода. Какая-то новая, неслышная жизнь. Проплывают, пыхтя, крошечные катера «Судак» и «Сосновец», снуют лодки. Появились буксиры, плывущие плоты.
Строительный шум сменился шумом первой навигации.
Открылись ворота пятнадцатого шлюза. Пароход опустился. Падала вода. Комиссия вышла смотреть на 28-ю каменную плотину с деревянным экраном.
— Это каменная плотина, — сказал Хрусталев, — совершенно новая по конструкции и сооружению. Никто в СССР так раньше не строил. Несмотря на свою внешнюю якобы простоту, она очень интересна для каждого инженера. Так как никто не знал размера осадки, то я запретил ее подсыпать после осадки, с тем чтобы показать вам, как она садится.
Пока пароход стоял у причала, комиссия прошла на бетонную 27-ю плотину.
Комиссию встретил утомленный и перепачканный Вяземский. Он устремился к временному мостику и с замиранием сердца начал подымать щиты. Чувствовалось, что он раз десять репетировал этот подъем. Вяземский боялся осрамиться перед «чужими». Стоя на деревянном мостике, он дирижировал рабочими.
Пятнадцатый шлюз меньше других. За ним открылся спокойный участок Выга с живописным плесом. Хрусталев смотрел на гору. На горе стояла деревня. За деревней — бугор, на бугре — кладбище. Здесь, в тени кладбищенских крестов и деревьев, он прятался с товарищами от жаркого лета. Сюда инженеры ездили на работу, здесь они устраивали свои совещания.
Этот узел как будто ничем не был примечателен. Всюду — мелкие сооружения, низкие и растянутые. Но сооружения эти были удивительно легки и работали отлично.
Шестнадцатый шлюз. В этом месте Выг делится на два протока.
— Очень красивое место, — сказал кто-то из комиссии.
— Здесь, — рассказал Хрусталев, — жили первобытные люди. Я видел их стоянки и древнюю керамику. Мы собрали здесь триста предметов и отправили их в Академию наук. Тут есть рисунки на камнях. Это место называется сейчас «Мертвый остров».
Комиссия заинтересовалась серым гранитом на семнадцатом шлюзе. Этот гранит пойдет на постройку портовых сооружений, возможно — и на юг.
Семнадцатый шлюз напомнил о затруднениях в дни стройки. Это была поучительная история о производстве работ в плохо исследуемых местах. Карты, унаследованные от прошлого, оказались неточными.
И наконец пароход вошел в последний, девятнадцатый шлюз.
— Здесь, — сказал Хрусталев, — мы сбились с ног, отыскивая скалу. Кругом — целый океан иольдиевых глин. В одном месте мы нащупали скальную шишку, но она оказалась такой маленькой, что на нее еле насадили верхнюю и нижнюю части шлюза. Несмотря на то, что мы извлекли глину вокруг сооружения и насыпали туда супесь. Все-таки пришлось кое-что переделать на ходу. Оказалось, что иольдиевые глины, как только ударяет мороз, отвратительно пучатся. Прораб чуть не плакал. Мы здесь рубили эту глину…
В последнем шлюзе запахло солью. Открылись последние ворота. Пароход с комиссией вышел в Белое море.
Прошли на канале белые ночи. Пустели лагеря. Дома складывались и увозились в Дмитров. Уехал клуб. Уехал штаб. Уехала столовая. Поехали по чугунке коттеджи. Тысячи каналоармейцев получили литера. Они заполнили великое множество вагонов в пассажирских, почтовых и скорых поездах.
Есть на Онежском озере большая пристань Вознесенье. У пристани лежит и городок Вознесенье, этакая деревянная русская Венеция. Городок до сих пор сохранил петровские деревянные подъемные краны, весь изрезан каналами. Его омывает Онежское озеро, в него упирается река Свирь, через него проходит старинный и запущенный обводный Онежский канал. Жители ходят по мостикам, горят тусклые фонари, вдоль улиц идут кургузые пароходики. Вознесенье — место постоянного пребывания парохода «Анохин». Он сюда приписан. Через день «Анохин» совершает рейсы от Вознесенья до Медвежьей горы.
Как-то в один из летних дней вознесенцы заметили, что «Анохина» нет у причала. Пузатый озерный корабль несколько дней пропадал.
— Где-то наш «Анохин»? — спрашивали вознесенцы.
В те дни «Анохин» резал воды Беломорского канала. У нового канала еще не было своего флота, и на помощь пришла пристань Вознесенье. В те дни на палубе «Анохина» стояли Сталин, Ворошилов, Киров. С ними несколько чекистов вместе с тов. Ягода.
«Анохин» двинулся к Тунгуде. Пришвартовался у двенадцатого шлюза. Озером гуляет небольшая волна. Дамбы, берега в цветах и лозунгах. Постукивают машины электростанции. Часовой в малиново-васильковой фуражке мерно ходит по серому бетону шлюза.
На пароходе как-то по-особому толпятся люди, слышатся возгласы, оживленный говор, тоже особый.
Один за другим Хрусталев, Френкель и Борисов взобрались на верхнюю палубу.
Легко опираясь на перила, стоял Сталин. Неподалеку — Ворошилов и Киров.
— Разрешите представить вам технических руководителей Беломорстроя, — обратился Ягода к Сталину.
— Очень рад, — ответил Сталин.
Грузно наклонившись, шаркнув ногой и оттого даже качнувшись в сторону, Хрусталев уставился на перила. Но правая рука Сталина уже лежала в его, Хрусталева, руке. Хрусталев сжал эту руку. Пятясь, сутулясь, отодвинулся он и уже не спускал глаз с улыбавшегося Сталина. Подходил Френкель, Борисов, что-то говорили — Хрусталев все смотрел и смотрел. «Три часа ночи, спать бы пора. И без того утомленный…» — ему было приятно думать так заботливо.
Ягода делает знаки рукой. Оглянувшись, нет ли кого рядом, Хрусталев нерешительно приблизился к зампреду.
Ягода шутил, посмеивался — и вдруг, быстро поклонившись и протягивая руку, сказал:
— Поздравляю вас с орденом.
— Ка-а-ким… — растерянно начал было Хрусталев и, с трудом поборов охватившее его волнение, ответил:
— Благодарю от всего сердца, товарищ зампред.
И опять сильнейшее, особенное и радостное волнение охватило его.
Пароход, слегка покачиваясь, шлюзовался.
181-й канал. От второго лагпункта бежали люди, размахивая шапками и что-то крича. Развертывались, вздымались багровые знамена ударных бригад. Где-то вдалеке трескуче и запоздало ударил марш оркестра.
Трасса все еще удивляется пароходному гудку и дыму.
Толпы бегут навстречу каждому пароходу. Они радуются матовым перилам, железным мостикам, матросам, капитану с толстым биноклем, они замечают и весело обсуждают весь «состав» парохода, все, что они никогда бы не заметили раньше. Пароход такой опрятный и чистый, такая опрятная и чистая жизнь — прекрасно! И вдруг они видят нечто поразительное. Поразительное и в то же время простое, видят того, кого они и ждали, кто должен быть именно сейчас здесь. Видят Сталина.
![Беломорско-Балтийский канал имени Сталина i_120.jpg](https://litlife.club/books/209004/read/images/i_120.jpg)
В шлюзе поднят ремонтный затвор
Этот человек олицетворяет для них тот новый мир, в который они только что вошли, великолепный и широкий мир.
И долго бегут они за пароходом, кричат, сами не зная что, радуются, что за них гремят оркестры, плещется вода, гудит пароход. И долго стоят они, смотрят вслед — и надолго, на всю жизнь останется в них это тепло парохода, этот шум и эта широкая веселая волна родных и близких вод!
Хрусталев устало шевелил толстыми губами. Тесна палуба, тут еще Вержбицкий носится подле. Он вынимал и засовывал руки в карманы, спотыкался о канаты. «Если считать точно, — думал Хрусталев, — то я действительно много напортил советской власти. Верил ли я вначале в постройку канала? Нет. Назначает меня ОГПУ главным инженером, а я в ответ о беспартийности, болезнях, а все дело не в беспартийности и болезнях, а в старой консервативной школе».