— Чего ты хочешь? Я не понимаю, чего ты хочешь. Чего тебе не хватает? Видно, мне никогда этого понять. Ты как вода, ускользаешь между пальцами. После того, как мы вернемся в Берлин…
Рука Скорцени сильно сжала ее плечо.
— Не надо. Не надо ничего делать.
— Ты хочешь, чтобы я терпел, глядя, что он вытворяет прямо у меня под носом? Этого не будет, Маренн. Я многое изменил в своей жизни, чтобы ты оставалась со мной. Я отказался от многих привычек, которые тебе не нравились. Я на многое закрывал глаза. На то, что происходит у тебя с Вальтером в Гедесберге, в том числе. Но делать вид, что не вижу, как ты отдаешься моему собственному адъютанту, — этого ты не добьешься. Не говоря о нашей дружбе — с ней покончено. Он адъютант и больше никто. Я говорю о нас, о тебе и о себе тоже.
— С этим тоже покончено? — она сбросила его руку и отступила на шаг.
— Если все происходит так, как происходит, — то да. С меня достаточно Шелленберга. Раух — это чересчур. Да и как ты себе все это представляешь? Кстати, я догадываюсь, в чем дело. Ты думаешь, ты у него единственная, он будет любить только тебя и никогда ни на кого не променяет? В этом главная причина. Все идет из юности. У этого английского художника, отца Штефана, ты была не одна, он параллельно с тобой встречался с Шанель и еще с дюжиной дам. Ты не простила его, несмотря ни на что. То же самое тот француз, из-за которого ты оказалась в Германии, он тоже делил твою любовь с девушкой, на которой женился, когда ты уехала. У Шелленберга, как ни крути, все-таки есть Ильзе. И пока Клаус не вырастет, он никуда от нее не денется. Любит — не любит, но она будет вокруг него вертеться и тянуть с него деньги, это раздражает. Насчет меня — у тебя и вовсе длинный список, даже перечислять скучно. Начиная с Анны фон Блюхер и так далее. А вот Раух — ты для него богиня, ты для него все, ты для него одна. Это верно, у него нет постоянной любовницы, и сколько я его знаю, он ни в кого не был влюблен всерьез. Ни с кем не встречался долго. Так, случайные подруги, имена которых он вряд ли помнит. Наверное, он ждал тебя. Но если так, что ты медлила все эти годы? Ты дотянула, дальше некуда, большевики уже в Польше, до Берлина рукой подать. Боялась, что я тебя не отпущу? Да делай что хочешь! Не пострадает Джилл, а Штефану теперь и вовсе все равно. Можешь начинать прямо сейчас. Впрочем, ты уже начала, не дожидаясь моего разрешения. Но если так, Маренн, я только руководитель группы, остальное — все.
— Все так все. Если я для него единственная, а для остальных — одна из прочих, то почему я должна сказать «нет»?
— Неужели ты думала, я буду терпеть? — его глаза сузились.
— Неужели ты думал, я буду оправдываться?
— Фрау Сэтерлэнд, — их разговор прервал хирург «Лейбштандарта». — Я распорядился, чтобы тяжелораненых эвакуировали в тыл. И уже отобрал тех, кому это необходимо в первую очередь. Вы посмотрите?
— Да, я иду. Прошу прощения, господин оберштурмбаннфюрер, — она пошла за врачом.
Зарычал БТР. Сзади она услышала голос Пайпера.
— Вообрази, Отто. Они навели понтон у Пети-Спа. И загнали на него с ходу САУ Ягдпанцер IV/70, тяжелую технику. Мост рухнул. Американцы же заметили и теперь открыли артиллерийский огонь.
— И где они застряли?
— Основные силы «Лейбштандарта» стоят между Труа-Пон и Ванном. Когда они смогут переправиться — это вопрос.
— А что у нас?
— Янки наступают. Хорошо отдохнули ночью, подкрепились яичницей с беконом, — Пайпер рассмеялся. — Уже произошло несколько стычек, так, постреляли, для разминки. Но сейчас пойдут основные силы.
Действительно, на холмах часто били автоматы и пулеметы. Так продолжалось минут десять, потом все стихло. Осмотрев раненых и убедившись, что всех тяжелых действительно отправили в тыл, благо мост у Ставелота до сих пор удерживался группой Зандига, Маренн вернулась на позиции. Ее поразила тишина — было слышно, как стучит дятел в соснах и перелетают, шурша крыльями, птицы.
Раух смотрел в бинокль в лощину, откуда должны были появиться американцы. Она подошла. Он повернул голову, его взгляд потеплел. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Потом она спросила:
— У тебя в Берлине есть кто-то, кто тебе близок? Или не в Берлине?
Он пожал плечами.
— Почему ты спрашиваешь? У меня давно никого нет. Родители умерли. Я один с четырнадцати лет. Только квартирная хозяйка весьма расположена ко мне. Она очень пожилая дама, ей почти восемьдесят. Баронесса фон Фишбах. Истинная аристократка, хотя и не очень богатая. Она относится ко мне как к сыну, очень заботится, я ей признателен за это.
— Я не это имела в виду, — она покачала головой.
— Ты о женщине? — он усмехнулся. — Нет, меня в Берлине никто не ждет. Во всяком случае, с того самого дня, как я увидел тебя, еще тогда, в лагере, шесть лет назад. Я полюбил тебя тогда, но понял это сам не сразу. Даже и не знаю, как это получилось. Но ты необыкновенная, в тебя невозможно не влюбиться.
— Я даже не замечала.
— Я видел и старался, чтобы не замечала. Но я был все время рядом с Отто. Часто о тебе думал. Мне все нравилось. Все.
— Он сказал, ты больше ему не друг.
— Я знаю это, — Раух грустно кивнул. — Но скоро всем нам придется поставить на карту собственную жизнь, и, скорее всего, с ней расстаться, так что играть в прятки бессмысленно. Я решил, что ты должна знать. Что с этим делать — зависит от тебя.
Она видела, что он хочет ее поцеловать, но сдерживает себя. В небольшом окопе они были вдвоем. Слегка потянув за ремень портупеи, она привлекла его к себе, он приник к ее губам, обнимая за талию.
Земля тяжело дрогнула. Птицы испуганно взметнулись с сосен. Последовал один взрыв, потом еще и еще. Удушливая гарь наполнила окопы. Потом взрывы переместились вглубь, за позиции. Впереди приглушенно взревели моторы.
Сверху крикнули.
— Господин гауптштурмфюрер, вас вызывает оберштурмбаннфюрер!
Раух взял автомат, лежавший на бруствере.
— Я должен идти. Возвращайся в госпиталь.
— Да, сейчас уйду.
Он наклонился и, еще раз поцеловав ее, убежал.
Вслед за ним Маренн тоже поднялась на поверхность. Снова пошел снег, причем сразу повалил густо. Набежали тучи, стало темно. В снегопаде со всех сторон загремела суматошная стрельба. Автоматная очередь полоснула шагах в двадцати от Маренн, но она не видела, кто это. По звуку она определила, это немецкий автомат. Но вслед за ним, тут же — застучала американская винтовка М1. Маренн плашмя упала в снег.
«Неужели прорвались? Как? Откуда?» — мелькнула тревожная мысль.
Она поползла по грудам обледенелого кирпича. Куда — сориентироваться было трудно. Позади, там, где она только что лежала, треснул взрыв гранаты, и пули хлестанули над землей.
Маренн ползла все быстрее и быстрее, наткнулась на какую-то стенку, обогнула ее и свалилась в узкую расщелину.
Рядом громыхали танки — американские танки. Один из них двигался прямо на нее. За ним бежали американские пехотинцы, они кричали, стреляли. Маренн прижалась к стене и замерла. Танк прогромыхал, удаляясь, за ним исчезли и черные силуэты «джи ай». Стрельба гремела уже где-то позади. Раз американцы здесь, положение создалось серьезное — Маренн четко понимала это. Кроме того, пожалуй впервые за эту войну, да даже за две войны, она в сложной обстановке боя осталась совсем одна, с офицерским маузером, который только годится для самообороны, и то ненадолго, или, в крайнем случае, — застрелиться.
Страха она не испытывала, разве что растерянность. Маренн хотела выбраться из расщелины, но совсем рядом опять загомонили американцы. Она вытащила пистолет из кобуры и притаилась.
Откуда-то издалека открыла огонь немецкая артиллерия. Один «шерман» вспыхнул прямо рядом с ней. Маренн увидела, как второй танк развернулся и двинулся к расщелине, в которой она находилось. Это было похоже на конец. Она уже не думала, как скажут Джилл, кто ей поможет. В голове вдруг стало совершенно пусто. И не страха, не паники, просто неотвратимая очевидность происходящего. Ствол пушки чернел перед ней темным кружком. Маренн вдавилась в расщелину и закрыла глаза. Через мгновение раздался взрыв — ударил снаряд с немецкой стороны. Маренн засыпало комьями стылой, заледеневшей земли. Она приподнялась, вглядываясь, — черная громада «шермана» уползала. Пламя пожирало подбитый танк. Впереди она услышала знакомое: