— Разберемся. Опускаю перипетии, предшествовавшие мозговому штурму, но разберусь досконально. Тихие песни рыб меня не обманут. Да и национально-половая тема в России по традиции самая жгучая, тут все самой собой на поверхность по весне вылезет. Вы лучше о себе расскажите, господин одессит.
— Поэт, переводчик, артист. Игрец на дуде. Я не злодей, но и добра от меня не ждите!!! Я истинный ариец, поскольку рос и воспитывался в Германии. Образование — высшее политехническое с литературным уклоном в области сатиры и юмора. Богатых родственников и незаконнорожденных детей за границей не имею, несмотря на то, что в странах ближнего и дальнего зарубежья бывал неоднократно. В народные депутаты не привлекался, в Союзе писателей не состоял. В публичных выступлениях со стихами в общественных местах незамечен, за что пользуюсь у общественности заслуженной неизвестностью. Кормлюсь безоперационными абортами. Не пью, но когда закусываю — бываю буйным. По слухам являюсь обладателем кобылы розовой масти и невиданной величины рыбы. Убежден — большой антирусский проект запада по созданию отдельного украинского народа и государства имеет две основополагающие части. Это создание фальшивой истории несуществующей украинской нации и наделение ее собственным, отличным от исторически присущего русского, языком.
— Дядя Ноготь, а помните, вы меня учили ласками уводить вас в сказку?
— Это когда?
— Ну-у, вы еще говорили, что я очаровательная блондинка, на пике сексуальности, мне только правильной направление придать надо, отшлифовать тут и там…
— Вот теперь вспомнил, моя заторможенная, ведь у тебя тогда все получилось. Помню, и весело было, и трагично. Лаконично и глубоко. Засуха и наводнения, сдвиг пластов коры и новые вулканы. Сплошная Помпея, в общем, а почему ты об этом эпизоде сейчас вспомнила?
— Да потому что этот, одессит, образованный, можно подумать, в филармонии два месяца под лавкой ночевал, потом его к нам в психбольницу привезли. Так вот он меня обижал. Ну, до того, как вы, дядя Ноготь, моим воспитанием занялись. Учебой, то есть, я хотела сказать. Извините, дяденька ноготь.
— Вот как, моя заторможенная королева?
— Ноготь, теперь, когда мне нечего терять, я брошу вам в лицо следующее. Вы — суррогатный отец литераторов нашего сумасшедшего дома с замашками царька мелкого племени каннибалов и гонором Наполеона, грозили нам грандиозной россыпью подарков. И где они!? Я, к примеру, не получил ничего.
— Как вам нравятся эти последние новости мужского платья? Одессит, обижавший в прошлом мою заторможенную, жалуется на отсутствие с моей стороны подарков. И это в ту минуту, когда остро встал вопрос о нанесении ему побоев. Не знаю, куда смотрит этот мистик-реалист санитар Коля. Да и медсестра Гавриловна… уж не потеряла ли она свое былое великолепие? Или в нашей психиатрической больнице уже перевелись непьющие молодые и талантливые поэты, способные по настоящему звонко ударить по уху?
— А ведь великий Ноготь в плане одессита прав! Сочнее надо, мяса народ желает. Эмоций. Чтоб ключом било. Это я, санитар Коля, от лица всего медперсонала говорю. Думаю, что и медсестра Гавриловна меня поддержит. Дать нужно кое-что для чтения детям на ночь, а также некоторые вещи — женщинам во время беременности на девятом месяце, дабы стимулировать успешные роды. В конечном итоге все мы, литераторы, пишем для женщины чувственной и о женщине чувственной, не так ли?
— Казалось бы, простой санитар психушки Коля. И выпивает умеренно. Но откуда такая сила в словах? Что даже я, медсестра Гавриловна, невзрачная подданная русских захолустий, готова бежать за ним на пятой точке вниз по мокрой глине. И я же, по вине Одессита, дошла до такого состояния, что у меня уже нет совести. Только нервы. В какой палате лежит больной, который пишет арии для певцов-кастратов? Он жаловался на отсутствие исполнителей его произведений. Я думаю теперь, когда Одессит понесет заслуженное наказание…
— Молодец, медсестра Гавриловна! Не забудь потом, когда получишь Пулитцеровскую премию, мне пиво проставить. Иль я не состою при тебе санитаром. В твоей неутомимой, богатой замыслами голове, рождаются замыслы поистине замечательные. Когда я слушаю тебя, у меня нарастает гордость на сердце, как сало на свинье. Но, вместе с тем, вызывает недоумение та пылкость, с которой ты собираешься кастрировать Одессита. Да Одессит виноват. И виноват непоправимо. Но недаром сказал поэт:
А потом вопрос о кастрации данного психбольного я прошу считать не более чем поэтической метафорой.
— Много, очень много неконструктивной болтовни. Господа литераторы, учитесь ценить слово. Человек, который позволил себе сидеть в присутствии моей заторможенной, должен быть наказан по всей строгости психиатрической науки. Тут, надеюсь, двух мнений быть не может. Ну-ну, моя маленькая, не надо так убиваться. Как правильно сказал поэт-японец:
Девушка, у которой такая большая грудь, не должна так горько плакать.
— Ой, дяденька Ноготь, в нашем сумасшедшем доме свобода порой превращается в самоуправление больных. Вот вы сказали мне вчера, стихи читать голой перед зеркалом, чтобы приучиться грудь всегда выпячивать. А они шумят, мешают сосредоточиться. Я тетеньке медсестре Гавриловне пожаловалась. Они замолчали вначале, а потом снова шуметь стали. Поэтому я сегодня утром, когда Мойдодыр декламировала, запнулась два раза, и живот не всегда был втянут. Стыд-то какой, прости меня Господи. И все из-за них. Совсем от рук отбились. Прямо хочу сказать, это ваше, дяденька Ноготь, доброе сердце свои чёрные плоды дает.
— Молодец, моя заторможенная! Плох тот комиссар, что не мечтает стать гауляйтером. Верю, со временем ты наведешь тут образцовый порядок. В чем дело, господа сумасшедшие литераторы? Не уж-то по большевикам вновь прошло рыдание?
— Милейший Ноготь, позвольте высказаться мне. Я ранее судимый за антисоветскую агитацию журналист и театральный критик, а ныне простой пациент психиатрической больницы. Мне, так сказать, и карты в руки. Предлагаю следующее: Наша цель — Социальная революция! Далее: Полная смена правящего класса. Легализация подростковой сексуальности. И, наконец, лишение пожилых людей политических прав.
— А может быть лучше наоборот: Полная смена подростков. Легализация сексуальности среди пожилых людей. И, наконец, лишение правящего класса политических прав?
— Ноготь, я искренне рад, что между нами завязалась глубокая мировоззренческая дискуссия. Искренне! Вы, наверное, слышали, что с малолетства моей жизненной целью было растворение государства в народе, что, в конечном итоге, и привело меня на больничную койку в отделении для буйных.
— Да, медсестра Гавриловна как-то мне говорила об этом.
— Так вот, в свое время я написал гей-эпос для широкого круга читателей. Такой, знаете ли, шизофренический бред сексуально-философской направленности. Стихи о животных, об их не простой и разной судьбе. Так что идея медсестры Гавриловны об оскоплении Одессита первоначально нашла живой отклик в моей душе. Вы же знаете эту медсестру Гавриловну, Ноготь. Зачастую вульгарные женщины бывают переполнены взаимными эмоциями воплощёнными в матерно-непристойную вербальную оболочку, а потому бывают так убедительны. «Казнить нельзя — кастрировать», — отозвались в моем сердце слова медсестры из народа. Но у Одессита был такой скорбно-послушный вид, пять малолетних детей на руках, готовая история про притеснения на родине… Плюс ваше, Ноготь, негативное отношение к этой идее…