— Я-то стараюсь, но все ведь зависит от того, что называть работой. Я хочу сказать, что, например, в физике, если вы бьетесь о каменную стену, то никакой работы не производится, происходит лишь растрачивание энергии. Я трачу много сил, но ничего у меня не получается, так что в этом смысле, наверное, я мало работаю. Мне то становится интересно рассматривать какой-нибудь слайд, то я просто перебираю их все подряд, стараясь запомнить отдельные детали произведений, о которых мы говорили на лекции и которые нам нужно знать. И вот один может оказаться таким захватывающим, что у меня уходит масса времени, чтобы его рассмотреть, а другой… ну, совсем не оставляет никакого впечатления, и я о нем забываю сразу же, когда кладу обратно в коробку.
— Понятно, — сказал он. И то ли ему действительно стало что-то ясно, то ли нет, во всяком случае, он пристально смотрел на нее, и она впервые почувствовала, что, может быть, из всего этого что-то и выйдет, во всяком случае немного воспряла духом после столь неудачного начала консультации. Не мог же мистер Кэнфилд все свое внимание сконцентрировать только на их беседе, если он так пожирает глазами обнажившуюся долину между двумя холмами, домысливая все остальное в этом пейзаже…
А он разглагольствовал о важности привести в порядок свои мысли, о печальной необходимости пользоваться произведениями искусства как «материалом» для изучения истории, однако продолжительные паузы между фразами и сама его манера разговора — словно он произносил первые пришедшие ему на ум слова, желая поскорее от них отделаться и освободить свой мыслительный аппарат, чтобы перейти на другую тему, — заинтересовало ее даже больше, чем то, что он ей говорил. Или пытался сказать. Потому что он и сам, видимо, понимал, что несет какую-то околесицу. Он замолчал, но она вернула его к предмету их беседы.
Она сидела теперь выпрямившись и рассказывала ему, как много раз видела на разных слайдах одну и ту же статую, пока не сообразила, что она ей знакома не по слайдам. Она видела ее в музее в Базеле — эту самую статую, но сначала не могла ничего понять, а под конец даже разозлилась, потому что это была совсем другая статуя: та фигура в музее казалась внутренне напряженной, точно сжатая пружина, — как он и описывал ее на лекции, — а на слайде ничего подобного она не ощутила.
Мерри далеко отклонилась от первоначальной темы их беседы, но отклонившись столь далеко, она могла затронуть массу других тем — что она прекрасно понимала и именно по этой причине и завела разговор о статуе. Но он не стал прерывать ее. Он порассуждал немного о неадекватности вторичных источников информации — репродукций, слайдов, самого курса истории искусства. Она его внимательно слушала и даже чуть наклонилась вперед, чтобы ловить каждое его слово, и видела, как он тоже подался вперед, чтобы лучше рассмотреть то, что открывалось у нее под вырезом платья.
Так они проговорили минут сорок, и наконец мистер Кэнфилд сообщил, что у него назначена еще одна консультация. Он извинился:
— Боюсь, я не очень вам помог.
— Вряд ли кто-нибудь может мне помочь больше, чем вы, — сказала она.
— Ну, не будем так легко сдаваться, — возразил он. — Вот что, я буду занят до пяти-половины шестого. Давайте встретимся где-нибудь, выпьем кофе и поговорим.
— Не возражаю, — сказала она.
— Хорошо, — сказал он. — Договорились. Где вы хотите?
— Может, в закусочной «Фазерс холла», — предложила она.
— А может, лучше в «Колониэл»?
— Отлично, — согласилась она. — В полшестого?
— Только не позже.
Они вышли из кабинета и, расставшись у входа в здание, еще раз подтвердили время и место встречи — «Колониэл», половина шестого. Мерри решила, что консультация прошла на редкость удачно.
Когда она встретилась с мистером Кэнфилдом, он вдруг сказался смертельно уставшим и от колледжа, и от только что закончившейся консультации, и вообще от всего, что связано со Скидмором, и предложил ей отправиться куда-нибудь за пределы колледжа. Все было ясно, как Божий день — как там говорится в старой песенке: «Не хотите ли взглянуть на мое скромное жилище?». Но все же он вел себя довольно нерешительно. То, что он то и дело воровато озирался по сторонам, — не заметил ли кто-то их вместе? — показалось ей смешным и глупым. А потом в небольшом гриль-баре у реки, куда он ее повел, он заказал пива, что тоже было сделано как-то нерешительно и после некоторых колебаний. Он с таким же успехом мог бы заказать им по мартини. Но, по его словам, пиво было напитком интеллектуалов и напоминало ему о днях студенческой жизни в европейских университетах. Кофе тоже не годился для серьезных дискуссий. Он, правда, не сказал, что и пивом можно упиться в стельку, если долго не ходить в сортир. Вообще в его поведении все было настолько очевидно, что она уже совсем его не боялась.
Они обсуждали его курс, трудности Мерри с историей искусства, а потом и трудности жизни Мерри, которые в конце концов сводились к вопросу, зачем она теряет время в Скидморе. И об этом они поговорили. Или, точнее, говорил он, а она слушала, склонившись к нему, а он заглядывал ей за вырез. В самый разгар беседы он заказал ужин и они продолжили разговор за едой. Она хотела расплатиться, но он воспротивился:
— Нечего вам швыряться деньгами у меня перед носом, — сказан он. — Это унижает мое мужское достоинство. Да и мой рабочий день давно закончился…
— Правильно, — сказала она. — Это именно то, о чем я все хочу вас спросить уже в течение часа.
— О чем?
— Я не знаю, как к вам обращаться. Вы хотите, чтобы я называла вас по-прежнему «мистер Кэнфилд», несмотря на то, что мы уже провели в разговорах несколько часов.
— Господи, да нет, конечно. Называйте меня Чарльз.
— Хорошо, Чарльз, — сказала она.
Он потеребил свою бородку, но от ее взора не ускользнула улыбка, которую этот жест должен был скрыть. Он улыбнулся, как кот, только что проглотивший канарейку. И ей было смешно видеть такую улыбку.
Они посидели еще немного в этом захудалом гриль-баре, и Мерри не очень-то удивилась, когда мистер Кэнфилд, то есть Чарльз, предложил ей заехать к нему домой на рюмку брэнди.
— Я живу тут совсем рядом, — сказал он.
Они как раз стояли на перекрестке, дожидаясь зеленого, и он махнул рукой налево. — Вам надо вернуться в общежитие не позже одиннадцати, так?
— Да, не позже одиннадцати.
— Ну, тогда по рюмке брэнди?
— Я не прочь.
— Отлично. И я не прочь.
Он срывал свои маски столь стремительно, что Мерри даже не была готова к такому повороту событий. Но раздумывать уже было поздно. Она ведь давно — еще несколько часов назад, сразу же после консультации и его приглашения «на кофе» — уже все для себя решила или решила ничего не решать и ни о чем не думать. Загорелся зеленый глаз светофора, Чарльз повернул налево и машина вскарабкалась на пригорок, где виднелось несколько рядов коттеджей. Он припарковался и повел ее по тропинке вдоль одинаковых домиков, потом они поднялись по шаткой железной лесенке и оказались в сумрачной гостиной, в которой развешенные по стенам многочисленные литографии и эстампы казались невыносимо претенциозными на фоне обветшалой мебели или, напротив, вытертые стулья и продавленная софа являли собой возмутительный контраст этим картинам. В углу, разумеется, стояла этажерка, прогнувшаяся от книг — в основном дешевых французских изданий в белых бумажных обложках.
Мерри села на кушетку, а Чарльз пошел за бренди. Она нимало не удивилась, когда он вернулся с двумя крошечными бокалами, поставил их на снятую с петель дверь, служившую сервировочным столиком, и обнял ее, даже еще не пригубив бренди. Он это сделал внезапно, но уверенно и, как она стала подозревать, ему это было не впервой. Она подумала, что он выбрал довольно удачный момент: все произошло не слишком быстро — он не бросился ее целовать, едва за ними захлопнулась входная дверь, — но и не слишком поздно, так что ни любопытство, ни тяга к приключению, приведшие ее, как и многих других до нее, в эту квартирку, пока еще не успели рассеяться. Его поцелуй не был ей неприятен, но она не ответила ему. Она и не восприняла это как поцелуй: ее раздражала его борода. До сих пор она еще не целовалась с бородатым мужчиной. Возможно, эта борода была частью его заранее спланированной программы действий, так что первый поцелуй, может быть, только лишь из любопытства, она стерпела и не устроила ему взбучку.