Не будем больше говорить, как они пили в компании У Иньэр, а расскажем о Хуатуне.
Когда он пришел в дальние покои, Юэнян сидела в спальне с Юйлоу, Пинъэр, дочерью Симэня, Сюээ и старшей монахиней-наставницей. Завидев слугу, Юэнян хотела было послать его за старой Фэн, чтобы договориться о продаже Сяхуа.
– Батюшка велел сказать, чтобы вы оставили служанку, – объявил Хуатун.
– Как так? – удивилась хозяйка. – Он же велел ее продать! Кто это тебе сказал? Говори!
– Я нес одежду Гуйцзе, перед уходом она и упросила батюшку оставить служанку, – объяснил Хуатун. – Батюшка велел Дайаню пойти к вам, а тот не пошел. Отобрал у меня одежду, а меня к вам направил, матушка.
Гнев охватил Юэнян.
– Этот негодник и тем и другим услужить старается, – ругала Дайаня Юэнян. – Вот обманщик, рабское отродье! Его ж за свахой посылали, а он говорит, что батюшка продавать раздумал. Это все он, смутьян, придумывает. А теперь, извольте, певицу провожает. Погоди, придет, я с ним поговорю!
В это время к ним вошла У Иньэр.
– За тобой Ламэй пришел, – сказала ей хозяйка. – Гуйцзе ушла. Неужели и ты вслед за ней собираешься?
– Если вы желаете, чтоб я осталась, я ни в коем случае не пренебрегу вашим гостеприимством, матушка, и домой не пойду, – отвечала Иньэр и, обернувшись к Ламэй, спросила: – А ты зачем пришел?
– Мамаша велела проведать вас.
– Дома все в порядке? – спросила Иньэр.
– Все хорошо.
– Тогда зачем же за мной пришел? Домой ступай. Видишь, меня матушка оставляет. Вечером в гости пойдем, потом погуляем, разомнемся. Скажи, что я поздно приду.
Ламэй пошел.
– Задержи его! – сказала Юэнян. – Надо бы покормить.
– Постой! – крикнула Иньэр. – Матушка хочет тебя накормить. Потом одежду мою не забудь захватить. А мамаше скажи, чтобы паланкин не присылала. Я и пешком дойду. Почему У Хуэй не появляется?
– У него что-то с глазами, – ответил Ламэй.
Юэнян велела Юйсяо отвести Ламэй и покормить. Перед слугой поставили два блюдца с мясом, тарелку пампушек и вина. В одну из принесенных певицей коробок положили новогодних пирожков, а в другую – сладостей и чаю.
Надобно сказать, что узел с одеждой Иньэр лежал у Ли Пинъэр, и та заранее завернула в него отделанное золотом парчовое платье, два вышитых золотыми нитями платка и лян серебром.
– К чему, матушка, вы одариваете меня одеждами? – говорила Иньэр, беря узел. Она улыбнулась и продолжала: – Откровенно говоря, у меня нет белого платья. Это парчовое оставьте у себя, матушка, а мне, может, найдется хотя бы старое белое.
– О, есть у меня белое шелковое, – вспомнила Пинъэр. – Но оно тебе будет слишком широко. Как же быть?
Она позвала Инчунь и передала ей ключ.
– Ступай наверх и принеси из большого шкафа кусок белого шелка для сестрицы Иньэр, – велела Пинъэр служанке.
– Скажи своей мамаше, чтобы портного позвала, – наказывала она Иньэр. – Тут два платья выйдут. Тебе, может, цветного шелку?
– Нет, матушка, мне хочется гладкого. С безрукавкой красиво будет. – Иньэр обернулась к Инчунь и, улыбаясь, сказала: – Заставляю я тебя, сестрица, наверх подниматься и нечем мне тебя отблагодарить. Ладно, я потом тебе песню спою.
Немного погодя появилась Инчунь. В руках у нее был кусок широкого белого шелка, выделанного в Сунцзяне. На этикетке значилось: «Вес 38 лянов». Служанка протянула его Иньэр, и та поспешила ей навстречу. Певица напоминала цветущую ветку, ее расшитый пояс красиво развевался. Она грациозно отвесила Ли Пинъэр четыре земных поклона, потом поклонилась несколько раз Инчунь.
– Иньэр, и платье заверни, – сказала Пинъэр. – Когда вином обносить будешь, пригодится.
– Матушка, вы меня совсем задарили, – отвечала певица, отвешивая земной поклон.
Появился Ламэй и, взяв узел, отправился домой.
– Ты мне нравишься, Иньэр, – говорила Юэнян. – Только не бери пример с Гуйцзе. Вон она как возгордилась. Вчера весь день и нынче утром капризы свои показывала. Отпусти ее, да и только. Никак не уговоришь. Будто дома дела неотложные. Даже пела без души. А как за ней пришли, так и есть не стала. Улизнула, след простыл. Не будь такой, как она, Иньэр!
– Дорогая моя матушка! – обратилась к ней певица. – Куда мне торопиться? Тут у меня дом родной с матерью! Где-где нрав свой показывать, да только не у вас, матушка. Гуйцзе молода еще, не понимает этого. Не сердитесь на нее, матушка!
Пока шел разговор, от госпожи У пришел слуга Лайдин.
– Моя матушка кланяется вам, сударыни, и просит вас вместе с Гуйцзе и Иньэр пожаловать в гости. Матушка надеется, что и госпожа Сюээ прибудет.
– Передай матушке, что мы собираемся, – сказала Лайдину хозяйка. – У матушки Второй нога заболела, она не сможет прийти. Батюшка гостей принимает, потому матушка Сюээ должна на кухне распоряжаться. А мы с госпожой Симэнь и Иньэр, вшестером, скоро придем. Скажи матушке, чтобы не утруждала себя хлопотами, ничего особенного не готовила. Мы будем рады побыть с ней, поговорить. А певица будет?
– Да, барышня Юй, – отвечал Лайдин.
Лайдин удалился. Юэнян с Юйлоу, Цзиньлянь, Пинъэр, дочерью Симэня и Иньэр, предупредив о своем отбытии Симэня, наказали кормилице смотреть за ребенком и, разодетые, вышли к паланкинам. Шесть паланкинов сопровождали Дайань, Цитун и Лайань, а также четверо солдат. Паланкины двинулись к старшей невестке У.
Да
Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ
Как много праздничного блеска
в ночь новогоднюю в столице!
Великолепию Пэнлая
с пыланьем этим не сравниться!
Луна безмолвно освещает
сады, террасы теремные.
Вот, яшмовую пыль вздымая,
повозки мчатся расписные
К дворцам, где ночь напропалую
на пышном празднестве ликуют,
Где кубки-лотосы бессчетно
взлетают кверху беззаботно,
И где, один другого краше,
цветные фонари сияют,
Расставлены курений чаши
и барабаны не смолкают.
Этот созданный в прошлом романс воспевает новогоднюю ночь – когда царит праздник, на земле ликуют люди.
Так вот, проводил Симэнь своих жен на пир к старшей невестке У, Ли Чжи с Хуаном Четвертым посидели еще немного, и Боцзюэ стал их поторапливать.
– Насчет вас я договорился, – объяснил он подрядчикам. – Завтра приходите. Пятьсот лянов выложит.
Ли Чжи и Хуан Четвертый не переставая кланялись посреднику. Начинало смеркаться, и они, простившись, удалились. А Боцзюэ и Сида за компанию с Симэнем продолжали пировать в западном флигеле.
Неожиданно зашелестела занавеска, и появился Ли Мин.
– А, Ли Жисинь! – протянул Боцзюэ.
Певец опустился на колени и отвесил земной поклон.
– Где ж У Хуэй? – спросил Симэнь.
– У Хуэй и в Дунпине не был, – отвечал певец. – У него глаза заболели. Я Ван Чжу привел. Ван Чжу! Поди сюда, бей челом батюшке.
Вошел Ван Чжу и после земного поклона встал в сторонке рядом с Ли Мином.
– Гуйцзе видал? – спросил Боцзюэ. – Только что ушла.
– Нет, не видал, – сказал Ли Мин. – Я домой забежал помыться и сразу сюда.
– Они, наверное, не ели, – обращаясь к хозяину, заметил Боцзюэ. – Распорядись, чтобы покормили.
– Пусть обождут немножко, – сказал стоявший рядом Шутун. – Вместе с музыкантами поедят. Сейчас подадут.