«Владыку гневить мы не намерены, но и слушать его не обязаны, коль скоро не ему, но господину своему присягали. Каменец не отдадим, ибо клятвой связаны, доколе живы, крепость и костелы защищать».
Дав такой ответ, офицеры разошлись на крепостные стены, чем воспользовались князь епископ Ланцкоронский и генерал подольский, послав султану другое письмо, в коем просили его о перемирии сроком на четыре недели. Когда весть о том дошла до городских ворот, поднялся шум, забряцали сабли.
— Что же это, — говорили один и другой, — мы тут у пушек гибнем, а там, за нашими спинами, письма шлют без нашего ведома, а мы ведь в совете состоим!
И после вечернего намаза офицеры всем скопом направились к генералу во главе с маленьким рыцарем и Маковецким, весьма озабоченными происшедшим.
— Как же так? — вскричал стольник латычёвский. — Ужель вы о сдаче помышляете? Отчего без нашего ведома нового отрядили посланца?
— В самом деле, — прибавил маленький рыцарь, — коль скоро нас в совет призвали, писем без нас посылать негоже. О сдаче мы говорить не дозволим, а коли кто того желает, пусть из совета вон уходит!
При этих словах он грозно встопорщил усики; был то солдат на диво исправный и, вынужденный ослушаться старших, поистине испытывал мучения. Но, поклявшись защищать замок до самой смерти, он считал себя вправе говорить такое.
Генерал подольский смешался и так ответил:
— Я полагал, на то было общее согласие.
— Нету нашего согласия! Мы здесь погибнуть хотим! — вскричали офицеры.
А генерал:
— Рад это слышать, и для меня долг превыше жизни, а труса я никогда не праздновал и впредь не намерен. Останьтесь, ваши милости, на ужин, там легче договоримся…
Но они оставаться не хотели.
— У ворот наше место, не за столом! — ответил маленький рыцарь.
Тем временем подоспел князь епископ и, узнав в чем дело, тотчас обратился к Маковецкому и маленькому рыцарю.
— Люди добрые! — молвил он. — У всякого на сердце то же, что у вас, и о сдаче никто не помышляет. Я послал просить о перемирии на четыре недели и так им написал: мы за это время королю нашему просьбу о вспоможении пошлем и дождемся от него указаний, а уж после — что бог даст.
Заслышав это, маленький рыцарь снова зашевелил усиками, оттого что и злость его взяла и смеяться хотелось от такого понимания военных дел. Он, солдат до мозга костей, в жизни ничего подобного не слыхивал: предлагать неприятелю перемирие, чтобы было время за подмогою послать.
Переглянулся маленький рыцарь с Маковецким и с другими офицерами.
— Это что же, шутка или всерьез? — спросили несколько голосов.
И все примолкли.
— Ваше преподобие! — сказал наконец Володыёвский. — Множество войн я прошел — и татарскую, и казацкую, и московскую, и шведскую, а о таких аргументах не слыхивал. Да ведь не для того султан сюда прибыл, чтобы нам потрафлять, но чтобы свою выгоду блюсти. С какой же стати он на перемирие согласится, коль ему пишут, что нам в это время угодно за вспоможением послать?
— А не согласится, все останется как есть, — возразил князь епископ.
— Кто о перемирии молит, — Володыёвский ему на это, — тот страх свой выказывает и бессилие, а кто на подмогу рассчитывает, тот стало быть, в собственные силы не верит. Узнал о том из письма пес басурманский, и это нам вред причинило непоправимый.
Опечалился, заслышав такое, князь епископ.
— Я мог и не быть здесь, — молвил он, — да не покинул я в беде своих овец и теперь вот упреки терплю.
Маленькому рыцарю тотчас стало жаль достойного прелата, он упал к ногам его, поцеловал ему руку и так сказал:
— Упаси меня боже упрекать вас, но коль скоро у нас consilium[111], я говорю, что мне опытность подсказывает.
— Но что же делать? Пусть это mea culpa, но что делать? Как зло поправить? — спросил епископ.
— Как зло поправить? — повторил Володыёвский.
И задумался на мгновение, а после весело вскинул голову.
— А можно! Прошу, судари, всех со мною!
И вышел, а за ним офицеры. Четверть часа спустя Каменец до основания сотряс гром орудий. А Володыёвский, учинив вылазку с охочими людьми, напал на спящих в апрошах янычар и принялся крошить их, пока не рассеял всех и не отогнал к табору. После чего воротился к генералу, у которого застал еще ксендза Ланцкоронского.
— Ваше преподобие! — сказал он весело. — А вот вам и совет мой.
ГЛАВА LIV
После вылазки вся ночь прошла в стрельбе, хотя и отрывочной, а на рассвете дали знать, что несколько турков стоят возле замка, ждут, пока к ним выйдут для переговоров. Как-никак надобно было узнать, чего они хотят, и старейшины на совете поручили Маковецкому и Мыслишевскому объясниться с басурманами.
Чуть погодя к ним присоединился Казимеж Гумецкий, и они отправились. Турков было трое: Мухтар-бей, Саломи — паша Рущукский, и третий — Козра, толмач. Встреча состоялась под открытым небом за воротами замка. Турки при виде парламентеров стали кланяться, кончиками пальцев касаясь груди, губ и лба, поляки любезно их приветствовали и спросили, с чем они пожаловали.
На это Саломи сказал:
— О возлюбленные! Великая обида нанесена владыке нашему, все почитающие справедливость не могут не сокрушаться, и сам предвечный покарает вас, коли вы не образумитесь. Вы же прислали Юрицу, он челом бил визирю нашему и просил его о перемирии, а после того, едва мы, доверившись добродетели вашей, высунули головы из прикрытий и шанцев, вы принялись палить из орудий и, выскочив за городские стены, трупами правоверных устелили дорогу до самых шатров падишаха. Действия сии не могут остаться безнаказанными, разве что вы, мои возлюбленные, немедля замки и город нам отдадите, выказав тем великое свое сожаление и огорчение.
На что Маковецкий ответил:
— Юрица, пес этакий, инструкции нарушив, велел денщику своему еще и белый флаг вывесить, за что и будет наказан. Князь епископ приватно спрашивал, возможно ли перемирие, но ведь и вы, пока письма туда-сюда шли, по нашим шанцам стрелять не прекращали (а я сам тому свидетель, мне осколки каменьев в физиономию угодили), стало быть, и от нас перерыва в пальбе не вправе были требовать. Коль вы пришли перемирие предложить — милости просим, а коли нет — передайте, любезные, владыке своему, что мы, как и прежде, намерены и стены, и город защищать до самой своей смерти или, вернее, пока вы в скалах этих смерть не найдете. Ничего более, любезные, сказать вам не имеем и желаем, чтобы бог продлил дни ваши и до глубокой старости жить вам дозволил.
Побеседовав таким образом, парламентеры разошлись.
Турки воротились к визирю, а Маковецкий, Гумецкий и Мыслишевский — в замок, где их забросали вопросами, с чем они отправили султанских посланников. Те пересказали требования турков.
— Вы их не примите, братья дорогие, — сказал Казимеж Гумецкий. — Короче, эти псы хотят, чтоб мы до вечера им ключи от города отдали.
Поднялся шум.
— С нами не разживется пес басурманский, — слышалась полюбившаяся фраза. — Не дадимся, с позором его отгоним! Не желаем!
Приняв такое решение, все разошлись, и тут же началась стрельба. Турки успели уже втащить на позиции много тяжелых орудий, и ядра, минуя валы, стали падать на город. Пушкари в городе и замках трудились в поте лица весь остаток дня и всю ночь. Полегших некому было заступить, некому было подносить ядра и порох. Только перед рассветом немного утихла канонада.
Но едва занялся день и на востоке заалелась окаймленная золотом полоска утренней зари, как в обоих замках забили тревогу. В городе проснулись все, кто спал, кучки сонных людей выходили на улицы, внимательно прислушивались.— Приступ готовится! — говорили люди, указуя в сторону замков.
— А что пан Володыёвский там ли? — раздавались тревожные голоса.
— Там, там! — отвечали им.
В капеллах замков били колокола, со всех сторон слышался барабанный бой. В неверном свете утра, когда в городе было сравнительно тихо, голоса эти звучали таинственно и торжественно. В ту же минуту турки приступили к утреннему намазу, шелест молитвы, подобно эху, обегал весь нескончаемый табор. Множество басурман зашевелилось у шатров. Из утреннего сумрака выступало нагромождение больших и малых шанцев, апрошей, тянувшихся длинной линией вдоль замка. И вдруг по всей длине этих укреплений взревели тяжелые турецкие пушки, громким эхом откликнулись скалы Смотрича, и поднялся грохот столь невообразимый и страшный, будто загорелись все громы-молнии, хранившиеся под спудом в небесных кладовых, и вместе с громадой туч рухнули на землю.
111
Совещание (лат.).