Тут среди других находился и остроумец того времени Лев Александрович Нарышкин.
Разговор зашел о необыкновенном молчании князя Репнина по поводу военных действий с турками. Больше всех возмущался поведением Репнина Нарышкин.
Орлов молчал, но под шумок разговора незаметно собрал со всего стола ножи и спрятал их под салфетку около своего прибора.
— Лев Александрович! Отрежь, благодетель, вон телятинки, что около тебя стоит, — обратился он к Нарышкину, сидевшему на противоположном конце стола.
— С удовольствием, Алексей Григорьевич, с удовольствием.
Нарышкин начал искать нож около телятины, около своего прибора, на всем столе, но безуспешно.
— Чудеса в решете… Точно от сущеглупых все ножи обобрали… Эй, кто там! — крикнул он.
— Постой, Лев Александрович, не надо ножей, вот они все здесь, это я нарочно… Ты вот говоришь, что Репнин вестей не шлет и здесь ничего о войне неизвестно! А и как же быть известным, коли все репнинские вести, как у меня ножи, у светлейшего Григория Александровича под спудом лежат.
— Как, что такое? Как под спудом?
— Да так!.. Он нынче в грустях находится и курьеров с письмами Репнина без ответа во дворце держит и писем не читает, и подступиться никто к нему не смеет.
— Да как же это можно?
— Нам с тобой не можно, а ему можно, — съязвил Орлов.
— Нет, это великолепно… — восхитился Нарышкин. — Обобрать все ножи и просить отрезать… Так и письма Репнина… Сегодня же буду у ее величества в Царском, насмешу ее до слез… Ножей нет, а отрежь…
Нарышкин хохотал от души.
Он действительно сообщил это императрице, но далеко не насмешил ее.
Государыня рассердилась.
Она призвала к себе Василия Степановича Попова и приказала ему немедленно доставить все пакеты Репнина, а затем сама приехала к Потемкину и объявила князю в решительных выражениях о необходимости отъезда в армию.
Григорий Александрович должен был покориться.
Он выехал 24 июля 1791 года.
Он ехал медленно, в покойном экипаже, но, несмотря на это, путешествие чрезвычайно утомляло его.
Но через несколько дней пути он вдруг ожил.
Эта бодрость, впрочем, была неестественная, а следствие сильного раздражения и страшного гнева.
По дороге Григорий Александрович встретил курьера, отправленного из армии в Петербург, и узнал от него, что князь Репнин уже подписал мирный договор с Турцией.
Забыв свою болезнь, Потемкин стрелой помчался в Галац.
Тотчас же по прибытии туда был позван князь Репнин.
— Несчастный, что ты сделал!.. — воскликнул Григорий Александрович.
— Я исполнил свой долг… — спокойно отвечал Репнин.
— Ты изменил мне…
Князь Репнин нахмурился.
— Как ты смел начать без меня кампанию? — неистовствовал Потемкин.
— Я должен был отразить нападение тридцатитысячного турецкого корпуса сераскира Боталь–бея.
— Но как дерзнул ты заключить мир не только без моего согласия, но даже не посоветовавшись со мной?.. Мир невыгодный, и в тот самый день, когда Ушаков одержал победу над турецким флотом у мыса Калиакрии, когда султан уже трепетал видеть русский флот под стенами Царь–града… Несчастный!
— Я исполнил свой долг, повторяю вам, ваша светлость.
— А я повторяю тебе… — с пеной у рта закричал Григорий Александрович, — что ты головой поплатишься мне за эту дерзость… Я велю тебя судить, как изменника…
— Ваша светлость… — возразил Репнин, с трудом сдерживая свой гнев, — если бы вы не были ослеплены в эту минуту гневом, то я заставил бы вас раскаяться в последнем слове…
— Угрозы… — зарычал Потемкин. — Да ты знаешь ли, что через час я могу приказать расстрелять тебя…
Князь Репнин гордо поднял голову и, пристально глядя на светлейшего, спокойно отвечал ему:
— Знаете ли, князь, что я могу арестовать вас, как человека, противящегося повелениям государыни.
Григорий Александрович остолбенел.
— Что это значит? — спросил он задыхающимся голосом.
— Это значит, что я повинуюсь и обязан отдавать отчет в своих действиях одной государыне императрице.
Потемкин понял, что во время пребывания его в Петербурге императрица уполномочила князя Репнина на самостоятельные действия.
Страшный удар был нанесен его самолюбию.
Он удалился к себе в кабинет и слег в постель, на самом деле совершенно разбитый и нравственно, и физически.
В это время, а именно в половине августа, в Галаце скончался брат великой княгини Марии Федоровны, принц Вюртембергский [63].
Григорий Александрович, полубольной, был через несколько дней на похоронах.
Выйдя из церкви, он в задумчивости вместо своей кареты сел было на похоронные дроги, но вовремя в ужасе отступил.
Эго произвело страшное впечатление на суеверного Григория Александровича.
Через пять дней его, уже совершенно больного, повезли в Яссы.
Тут болезнь князя ежедневно стала усиливаться, и натура, изнуренная трудами, страстями и невоздержанностью, не могла победить ее, несмотря на старание и искусство генерал–штаб–доктора Тимона и доктора хирургии Массота.
Сначала, впрочем, ему стало лучше, но по нетерпеливости своего характера он не берегся, то и дело нарушая правила диеты, и болезнь перешла в горячку.
К нему приехала его племянница графиня Браницкая.
Григорий Александрович пожелал приобщиться Святых Таин и послал за духовником своим, архиепископом херсонским Амвросием, который и прибыл к нему вместе с русинским митрополитом Ионою.
Оба они умоляли князя беречь себя, принимать лекарства и воздерживаться от вредной пищи.
— Едва ли я выздоровею, — отвечал он им, — сколько уже времени, а облегчения нет как нет. Но да будет воля Божия! Только вы молитесь о душе моей и помните меня. Ты духовник мой, — обратился Григорий Александрович к Амвросию, — и ведаешь, что я никому не желал зла. Осчастливить человека было целью моих желаний.
Амвросий и Иона не могли удержать рыданий и. обливаясь слезами, приступили к исполнению великого таинства.
Потемкин исповедовался и приобщился с живейшими знаками веры и тотчас ж велел собираться к выезду из Ясс.
— По крайней мере умру в моем Николаеве, — говорил он, — а то место сие, наполненное трупами человеческими и животных, более походит на гроб, нежели на обиталище живых…
2 октября дрожащей рукой он подписал последнюю официальную бумагу — полномочие генералам Самойлову, Рибасу и Лошкареву на окончательное ведение мирных переговоров с Турцией, а 4–го числа, бережно уложенный в экипаж, отправился в Николаев в сопровождении графини Браницкой, правителя канцелярии Попова и нескольких слуг.
С самого начала дороги Григорий Александрович жаловался по временам на сильную боль в желудке.
В общем, впрочем, он был в веселом расположении духа.
— Тише, тише! — кричал он во время приступов боли кучеру.
Ехали тихо и в день отъехали только двадцать пять верст.
К ночи припадки желудочной боли усилились.
Экипаж остановился.
Князя внесли в хату, стоявшую на дороге.
Он несколько раз спрашивал:
— Скоро ли рассветет?
Чувствуя удушье, он судорожно вырывал пузыри, заменявшие в хате стекла.
— Боже, Боже мой, как я страдаю… — изредка стонал князь.
— Дядюшка, успокойтесь, в Николаеве вы отдохнете, выздоровеете… — успокаивала его графиня Александра Васильевна.
— Выздоровею… — повторил Григорий Александрович. — К чему мне выздоравливать… Я лишний на этом свете… Императрица более не нуждается во мне…
Горькая усмешка пробежала по губам светлейшего.
— Дядюшка, вы несправедливы… Государыня до сих пор к вам расположена… Когда мир будет окончательно заключен…
— Мир… — заскрежетал зубами Потемкин, — мир! Я не хочу мира!.. Этот мир опозорит меня в глазах всего света… Я хочу войны, жестокой, упорной, неумолимой… и хоть бы мне пришлось вести ее на свой счет, я продал бы свое последнее именье и отдохнул только в Царь–граде…
Волнение еще более усилило боли…
Наконец занялась утренняя заря.