Тохтыш бросилась к обрыву: оттуда слышался глухой перекатывавшийся гул; так грохочет камень, сорвавшийся со скалы. Только у кочевников может быть такая нелепая смерть…
Редко плачут алтайские женщины, но уж горьки и солоны их слезы… Тохтыш в диком исступлении каталась на тропе и билась половой о ледяные камни.
Голодное стадо не ждало Тохтыш. Оно, увидев незамерзшую зеленую хвою лесов, напирая друг на друга, обдирая ноги, катилось вниз, в долину, где можно добыть траву. За стадом тронулась крупным шагом кобылица.
Тохтыш вскочила, вздрагивая на ходу, размазывая на лице слезы, побежала догонять убегающую лошадь, на спине которой были сыновья Тохтыш.
ГЛАВА IV
НАГРАДА
Рассыпалось стадо в долине. У дымящегося паром ключа выбрала Тохтыш место для стоянки, срубила шестнадцать жердей, поставила конусом; надрав коры со старых лиственниц, закрыла их. Разложила сумы, седла, разжигая костер, брызгала топленое сало и пела песню духам долины, чтобы приняли стада и не обижали ее аил.
На аильный дымок начали съезжаться гости. Поднимаясь с кошмы, Тохтыш приветливо встречала гостей; доставала замшевый мешок, набивала трубку и, курнув несколько раз, передавала гостю. Трубка мира у индейцев, трубка дружбы — у алтайцев. Во время трубки редко роняли слова.
Гость спрашивал:
— Табыш барба? (Что нового?)
— Иох (нет ничего нового), — качая головой, говорила Тохтыш.
— Здоровы ли ваши стада?
— Ой, плохо, очень плохо! Эрлик[23] прогневался: три кобылицы пропали, всех телят, жеребят волки загрызли, четыре коровы дорогой пали, а овец хорошо не считала.
Гости печально качали головами. Когда докурились трубки и догорели сучья на костре, гости спросили о здоровье семьи.
— Олонг в черни зверя гоняет, о беде в Чулышманской долине не знает. Выйдет из леса к становищу, по следу найдет, а на Кэчкиле… — запнулась Тохтыш на слове, закрыли ресницы глаза. — Забилась лошадь с Тийбе на обледенелой тропе — дочь на Кэчкиле с кобылой упала в пропасть…
Молчали гости, только одни, шевеля поленья в костре, спросил:
— А кобыла хороша была?..
— Старая!..
— Так было угодно ээзи Кэчкиля, — ответили хором гости.
На кошме в шкурах заплакал ребенок. Тохтыш легла между ними, и, давая по соску, кормила того и другого сына.
Гости вытягивались из костра и спрашивали:
— Сын или дочь?
— Аки-башту — двуголовое счастье — два сына…
Якши, якши! Охотники будут, арачку весело пить, скота легко водить.
Алтайцы, только что печалившиеся о погибшем скоте, о кобыле, а меньше всего о Тийбе, весело зашумели в аиле, захлопали в ладоши и затянули веселую песню богам, давшим счастье аилу Олонга.
А потом, выпив толкана, скакали дальше, в гости и домой по аилам. На горных тропах останавливали лошадей, приветствовали встречных.
— Езень!
— Езень!
После трубки дружбы, после обычного приветствия, первая новость, важное известие:
— В аиле Олонга аки-башту. В день нарождения месяца состоится той:[24] будем давать имена сыновьям. Приезжайте, другим передайте.
По тропам в лога, где дымились аилы, летела весть о счастье в аиле Олонга.
Перед днем нарождения месяца седлали по урочищам лучших скакунов и ехали на той.
Празднество было нежирное. Высохло вымя у коров, нет молока, нельзя приготовить молочного самогона — араку. На баранине жир, как редкие снежинки осенью на красной замерзшей глине. Но была общая радость в аиле. Горит ярко костер, на разостланных кошмах, поджав ноги, дымя трубками, тесно сидят гости.
Тохтыш размотала волосяные веревки, вынула из бараньей шкурки ребенка. Старший из рода взял на руки скользкое, намазанное салом тельце и, приподнимал на ладони ревущего, увешанного амулетами, ребенка, наклоняясь к костру, сказал:
— Выкликайте ему ими!
И каждый гость, вынимая трубку из рта, выкрикивал имя:
— Таш — камень.
— Ирка — самец.
— Акчи — деньги.
— Алтын — золото.
— Мултук — ружье.
— Сыры-башту — желтая голова.
И когда кто-то сказал: «Кайрал»[25], радостно закричала мать:
— Пусть будет имя «Кайрал».
Старик, как сыч, прокричал над ребенком:
— Кайрал!
Все хором повторили:
— Кайрал!
Второй ребенок был слабый, болезненный. Взял его старик на руки, закачал седеющей головой:
— Худой родился, костлявый. Задушат злые духи, имя надо плохое.
Чем хуже имя, тем больше боятся злые духи ребенка.
Один за другим начали выкрикивать:
— Чочко — свинья.
— Коровий помет.
Много ругательств перебрали гости, старик над костром поет песню лесам, горам, богам, давшим счастье роду.
Ребенок плачет. Значит не подходит имя. Неожиданно завизжала собака: ей кто-то наступил на заднюю лапу.
Задохнувшись в плаче и дыме, замолк детский голос.
— Иткоден! (Собачий зад!) — выкрикнули из толпы.
— Ит-ко-о-ден! — растягивая кричал старик.
Гости, выскакивая из аила, стреляли из ружей, отгоняя злых духов…
Богатые подарки — лучших жеребцов — увезли те, кто назвал имена сыновей.
Кончились зимние месяцы, и каждый день мать стояла у подвешенной берестяной корзинки и любовалась сыновьями. В конце весеннего месяца, когда день прибывает на восемь арканов, от молока, пахнущего зеленью сорных трав, заболел Кайрал. Лечила Тохтыш Кайрала, прикладывая к животу кусок горячей, пропитанной конским потом, кошмы, давала пить кровь застреленного беркута. Но все хуже и хуже было Кайралу. Послала Тохтыш весть шаману на вершину Башкаус. Через двое суток приехал старый, великий Чодон, отец шаманов и друг богов Хана-Алтая. Выкурил трубку. Взглянул хищно на Кайрала, подошел к огню и, наклоняясь над пламенем, забормотал. Долго качался старый зловещий шаман, а Тохтыш, сидя на седле у входа, баюкала Иткодена.
Недоброе слово сказал шаман:
— Злой Эрлик ест Кайрала. Надо больше жертвы для откупа.
От весенних медовых трав уже начали жирно доиться коровы. Три дня на двух кострах в четырех казанах гнали араку. Снова бежала весть по урочищам:
— В аиле Олонга камлание. Приехал Чодон, друг богов Хана-Алтая.
Съехались гости, и вечером в аиле ярко запылал костер; направо садились женщины, налево мужчины, ближе к огню расположились ребятишки. Над огнем сушили бубен, а шаман, безучастно чавкая землистыми щеками, сосал трубку. Сохла кожа на бубне. Звуки крепче и звонче. Кривоногая старуха подбросила в огонь смолевых щеп. Вспыхнуло пламя. Прекратились шутки и смех. Вытянулись торжественно лица. Ребятишки припали к костру.
![Сын Олонга img_3.jpeg](https://litlife.club/books/202016/read/images/img_3.jpeg)
Глаза окружающих сверлили дремавшего шамана, который должен лететь к Эрлику — главе злых духов, живущему в «нутре», где топится земля. Послышался звон колокольчиков и бубенчиков. Шаман надевал шубу. Надев разукрашенную оленью шубу, шаман подвинул причудливую шапку, сделанную из рысьих лапок и украшенную перьями горного беркута. На спине шубы рядами подвешены колокольчики, на рукавах бубенчики, а вокруг пояса какие-то железки, разноцветные ленточки и кожицы высушенных змей. Шаман сел. Втянул голову в плечи и, закрывая лицо бубном, загудел ветровым шумом.
Голос шамана повышался, бубен звенел. Старуха подбрасывала в костер вереск, можжевельные ягоды и душистые травы. От дыма, от густого человеческого дыхания — трудно дышать. Гортанный голос шамана лопнул. Чодон привскочил, размахивая бубном, закружился в дикой пляске, метаясь по аилу, привскочил над костром и запел песню о том, что он летит над горами: