Неверно ползет: справа гнездо. В камнях, знай, поворачивайся. За большими камнями клекот. Подполз на край, посмотрел, — внизу пропасть. Гнездо на соседней через пропасть скале. Но чумбур шире щели. Размотал его с пояса, один конец закрутил за камень, а на втором петлю с решето сделал и спустил в пропасть. Отдохнув между камнями, начал спускаться по чумбуру. Добравшись до петли, сел на нее и, отталкиваясь руками и ногами, как на качелях, отлетел на середину пропасти. Качнуло обратно, с новой силой оттолкнулся. В третий раз почти долетел до другой стены, но рука скользнула по выступу, ухватиться не успел; еще качнулся раз с новой силой, — и рука цепко ухватилась за выступ. Закрепив веревку за камень, начал карабкаться вверх. Сквозь камни увидел Итко край гнезда. Из толстых сучьев сплетено гнездо, белым мхом да сединой с елей завито, а бока гнезда камнями выложены. Тихо на площадке. Вытягивается, смотрит вперед Итко, — нет орлов. «Улетели, пока я в пропасти качался!» Хотел на площадку выскочить, как в куче камней клекнуло. Тогда рассмотрел Итко орлов, дремлющих на обрыве: от испуга прижался обратно к камням. Закатился под плиту, лежит не дышит, левая нога неметь начинает, подрыгал, — отошло, потом правую руку судорога тянет, на пальцах повернулся на другой бок. Перед вечерней зарей пара орлов полетела через озеро в темнеющие хребты Корбу.
Итко, вытягиваясь из-за камней, провожал взором отлетающих, и, когда они точками зачернели вдали, он выскочил на площадку и долго прыгал, разминая отекшие от долгого лежания ноги; на площадке кости, обрывки шкур, перья, лапки, птичьи и звериные черепа и кости. Итко надел рукавицы и, хватая в гнезде, выхватил за шейку орленка: орленок бился оперяющимися крыльями и тыкал клювом в шубную рукавицу, но Итко зажал его между коленками и на клюв набросил петлю. Всем трем орлятам Итко волосяными, незаметными петельками, перевязал клювы. Орлята тыкались в гнезде, вылетали на край, но не клекотали. Итко не хотелось уходить из орлиного гнезда.
Далеко, далеко, — день конем ехать, два ехать, конца нет, — щетинилась чернь. Искрились полосками, точно горели на солнце, Абаканские ледники.
Алтын-кол — Золотое озеро. Был большой голод на Алтае. Пропал скот, и не было хлеба. У алтайца был большой самородок золота, и он взял его и пошел искать по русским деревням и алтайским урочищам, чтобы купить пищи для умирающей с голоду семьи. Но никто не давал на золото пищи, а охотник, возвращаясь домой, взлез на самую высокую гору и вместе с самородком бросился в пропасть. При падении образовалось озеро, которое назвали Алтын-кол — Золотое озеро, а гору, с которой бросился, — Алтын-ту — Золотая гора. Так говорят старики. Но Итко интересует не это. Итко больше интересуется обрывками шкурок, валяющихся у гнезда: тут беличьи, барсучьи, лисьи. Найдя соболью лапку, Итко поцарапал ею по щеке и от соболиной ласки засмеялся раскатисто и громко. Сунув лапку за пазуху, стал спускаться со скалы, через пропасть по чумбуру. Запрятавшись подальше в скалы, Итко раскинул свой стан. Днями ловил хариусов, копал кандык, охотился на бурундуков, а главное следил за орлами. И когда орлы улетали, Итко лез на скалу.
В первые дни орлы приносили хариусов, тальменей и щук. Голодные орлята тыкались перевязанными носами, перевертывали рыбу, но есть не могли.
У человека разум, у птицы инстинкт. Орлы чаще стали улетать за добычей, приносили рябчиков, тетерок, куропаток. Когда в отлете орлы, Итко в гнезде и, развязывая клювы, как нежная мать, кормит орлят рыбой и птицей: они жадно рвали рыбу, только чешуя от рыбы шелушится да перья летят от тетерок.
И скоро орлы вместо рыбы притащили Итко первую добычу — двух лисинят. Потом несколько хорей, горностаев и двух сверкающих сединкой соболей. С солнцем улетели орлы, весь день удил Итко для орлят хариусов. На шестой день кончились сырчики и масло, и решил Итко свезти добычу домой.
Тохтыш, разглядывая добычу, говорила:
— Хорош сын, — зверь от тебя не уходит.
Пил кумыс, веселился Итко и, перебирая шкуры, пел:
ГЛАВА VI
СВЯТОЕ КРЕЩЕНИЕ
По жирным речным долинам — русские деревни, за перевалами в логах — аилы. В ущелье Чулышмана доносится звон Благовещенского монастыря. В осенних зорях гулко токуют глухари. В ледяных заморозках колотятся берега Чулышмана. Лесные ветры не откликались на монастырский звон, а приносили Итко звериные запахи.
Однажды готовился к отъезду Итко: вычистил ружье, приготовил капканы, починил лыжи, навьючил сумы припасами. Перед отъездом поел жирного баранчика, выпил кумысу, лег на кошму, задремал. Но спать не пришлось.
В звончатом лае залились собаки.
Протирая заспанные глаза, Итко вышел на собачий лай.
На коне подъезжал человек — русский человек.
«Зачем теперь едет, шкурок еще нет?» — промелькнуло в голове Итко.
Собаки рвались, хватались зубами за свисающие полы приехавшего.
Всадник отбивался камчой.
«Борода есть, а чэгэдек бабий», отметил недоуменно Итко.
Но раздумывать было некогда, он бросился отгонять собак и, подавая руки, помог гостю сойти с седла.
Бородатый русский в бабьем чэгэдеке замахал по-шаманьи над Иткиной головой и шлепнул ему рукой губы. Чокнули зубы. Итко от испуга мотнул головой. Приехавший заговорил, но Итко мало знал по-русски. Он знаком пригласил в аил и усадил на почетном месте, за костром. Набил трубку, закурил и подал гостю. Но тот кивком сказал — нет. Отказаться от трубки дружбы — кровно обидеть. Итко посмотрел в огонь и сплюнул через зубы.
— Кто это?.. — спросил он тихо у матери.
— Русский шаман!
Миссионер был целый день в аиле. Строго спрашивал Тохтыш об иконах. Тохтыш рылась под нарами, ворочала седла и, наконец, нашла одного бога, лежащего вместо покрышки на туесе с кислым молоком. Миссионер вымыл, вытер икону, зажег дым в чашечке, махал чашечкой перед богом, потом велел Тохтыш целовать икону. Итко, сидя на седлах у выхода, смотрел на шаманство.
Пахло ладаном.
«Русский шаман такой же, как наш шаман, только где бубен?..» Итко выбежал из аила посмотреть, нет ли бубна у седла.
Вечером миссионер учил Тохтыш и Итко молитвам: «Отче наш», «Богородице, дево…»
Качается Итко, вторит словам. Слова русские, непонятные. Купцы этих слов Итко не говорили. Купцы учили ругани.
— Купцы якши (хорошо) учил, — говорит Итко шаману, — твоя яман (плохо) учил… Моя не понимай…
Утром шаман велел Тохтыш нести бога к реке. Идет Тохтыш и радуется: «Топить будут, а то Эрлик сердится на Николу, большого русского бога, живущего на седьмом небе».
За Тохтыш шел Итко, позади миссионер. Он попрежнему пел и дымил из чашки.
У реки Тохтыш услал вверх. Итко велел снять рубаху и штаны. Не понимая для чего, снял. Голый Итко корчился от холодного ветра, миссионер толкал его в воду ладонью в спину. Обламывая ледышки, оглядываясь на берег, Итко полез в холодный Чулышман. Вода дошла до пояса. Миссионер, заглушая ветер, кричал: «Отче наш…»
Итко за ним… Вода жжет, миссионер поет: «Крещается раб божий». С «Отче» на «Богородицу»… Судороги сводят ноги. Дальше Итко молитву забыл. Начал ругаться, как учили купцы. Миссионер, слушая, махал крестом и пел:
Судороги корчили ноги. Больше не мог стоять Итко. В синем дрожании выскочил из воды. Миссионер, растопыривая веревочки, хотел надеть крест. Трясущийся Итко схватил на ходу рубаху, штаны и побежал во весь дух к аилу.
Вечером опять мучил русский шаман. «Богородице, дево, радуйся!..» Да сотни раз заставлял Итко и Тохтыш повторять новое имя: «Иннокентий».