Но если подражание является самой искренней из разновидностей лести, тогда провозглашение Италии свидетельствует о том, что по крайней мере для огромного большинства италийских лидеров восстание против Рима стало жестом не столько неповиновения, сколько разочарованного восхищения. Все, начиная от монет до конституции, было скопировано у Рима. И все это шаткое новое государство никогда не было ничем иным, как запасной альтернативой истинной цели италиков — стать гражданами Рима. Даже простые солдаты, которым римское гражданство особой выгоды не сулило, подчас обнаруживали признаки симпатии к Республике. В начале войны, после поражения основной армии Рима в Центральной Италии, уцелевшим остаткам ее пришлось сопротивляться бойцам, столь же хорошо обученным, как и они сами. Все лето 90 г. до Р.Х. велась отчаянная окопная война, постепенно отодвигавшая фронт мятежников, пока, наконец, с приближением жатвы и концом сезона военных действий обе стороны не приготовились к решительному сражению. Но когда оба войска выстроились друг против друга, солдаты обеих армий начали перекликаться, узнавать друзей, а потом положили на землю оружие. «Напряженная атмосфера рассеялась и превратилась в подобие праздника». После братания войск римский командир и его соперник также встретились, чтобы обсудить условия «мира и стремления италийцев к гражданству».[51]
Переговоры провалились — и это было вполне естественно. Разве мог римлянин когда-либо пойти на уступки врагу на поле брани? Тем не менее сам факт их проведения предполагает взаимные сожаления сторон. Особое значение здесь имеет личность римского полководца. Им был Гай Марий, самый прославленный среди солдат Республики. Даже в ту пору, «разменяв» седьмой десяток, потеряв ловкость в седле, он не утратил былого блеска. Мятежники знали его и восхищались, — многим приходилось ходить в бой под его командованием. Все с благодарностью вспоминали властную привычку Мария награждать римским гражданством целые когорты отличившихся в бою италийских союзников за особую доблесть. Симпатию вызывало и то, что Марий не был уроженцем города Рима: он вырос в Арпинии, небольшом городке, расположенном в трех днях пути от столицы, известном разве что своей бедностью и удаленностью. В первобытные времена он служил приютом сопротивлявшемуся римлянам племени, однако за поражением последовала ассимиляция и в итоге — предоставление гражданских прав. Этот последний шаг, однако, был совершен менее чем за столетие до того, как прочие италийские союзники развязали свою отчаянную войну за гражданство. Поэтому карьера такого человека, как Марий, возвысившегося из ничем не примечательной среды до таких чрезвычайных высот, могла послужить для мятежников источником вдохновения.
И не только для мятежников. Многие римляне симпатизировали требованиям италийцев. В конце концов, разве сам Рим не был городом изгнанников? Первыми римлянками во времена Ромула стали похищенные сабинянки; встав между своими отцами и новообретенными мужьями, они умоляли их не сражаться между собой, но жить в мире как граждане единого города. Просьба была услышана, и римляне вместе с сабинянами вместе поселились на семи холмах. Легенда отражала тот факт, что не было города, более щедро распоряжавшегося своим гражданством, чем Рим. Становиться римлянами и разделять римские ценности и верования всегда разрешалось людям различного образа жизни и происхождения. И конечно, если не парадокс, то иронию судьбы можно усмотреть в том несокрушимом презрении, с которым потомки этих людей относились к неримлянам.
Трагично, однако, что в годы, предшествовавшие италийской революции, мнения в пользу открытости и эксклюзивности начали приобретать опасную поляризацию. Многие из римлян усматривали огромную разницу в предоставлении гражданства отдельным лицам и всей Италии. Мотивация римских политиков не строилась исключительно на шовинизме и высокомерии — хотя находились среди них и носители обоих качеств, — им нетрудно было понять, что город может быть «затоплен» притоком населения. Как могли древние установления Рима приспособиться к внезапному многомиллионному увеличению количества граждан, собранных по всей Италии? С точки зрения консерваторов, угроза казалась настолько отчаянной, что в борьбе с ней они были готовы прибегнуть к самым отчаянным средствам. Принимались законы, требующие изгнания всех неграждан из Рима. И что более зловеще, призывы к насилию против сторонников противоположных законов становились все настойчивее. В 91 г. до Р.Х. предложение предоставить гражданство италийцам было отвергнуто во время бунта и яростных демонстраций, а рассерженный автор его, в негодовании возвращавшийся домой, был заколот в сумерках у собственных ворот. Убийцу так и не нашли, однако вожди италиков знали, кого винить. Через несколько дней после убийства они начали собирать своих горцев для войны.
Когда до Рима дошли вести о побоище и скальпированиях в Аскуле, испытанное потрясение заставило соперничавшие группировки, чьи пустячные пререкания и вызвали кризис, броситься в объятья друг друга. Даже наиболее горячие сторонники дела италиков препоясались для боя. Суровая непреклонность походов Мария всякий раз при встрече с прежними союзниками наталкивалась на равное сопротивление, однако в конце концов «переламывала» в свою пользу длинную и кровавую череду катастрофических поражений, знаменовавших для Рима начало войны. К тому времени, когда Марий сел за обсуждение условий вместе со своим италийским противником, дело римлян стабилизировалось во всей Северной Италии; а по прошествии нескольких недель положение мятежников пошатнулось. Бойня в Аскуле положила начало бунту, что в результате позволило римлянам отпраздновать свою первую решительную победу в войне. Ее принес римлянам Гней Помпеи по прозвищу Страбон, вероятно, самый презренный человек в Риме, печально известный сомнительной репутацией и косоглазием, послужившим поводом для прозвища. Страбону принадлежали огромные поместья в Пицене, на восточном побережье Италии, и отрезанные от Рима с начала войны. С наступлением осени, явно не желая голодать зимой, Страбон отправил два отряда, сумевших благополучно взять противника в клещи. Остатки войска мятежников бежали в Аскул, который Страбон, обрадованный благосклонностью фортуны, решил взять измором.
Теперь, когда победа казалась совсем уже близкой, Сенат решил устроить италикам собственные клещи. Одно из атакующих крыльев продолжило военные действия и после завершения обыкновенных сроков кампании, разграбив селения восставших по всей Центральной Италии и заставив их все более истощавшиеся армии отступить в горы — туда, где снег был толще. Второе крыло «клещей» возглавляли политики, всегда выступавшие за предоставление прав италикам. Будучи уверенными в том, что военный успех позволяет теперь Риму быть щедрым, они сумели склонить на свою сторону даже самых стойких консерваторов, и поскольку в долгой перспективе не было никаких альтернатив предоставлению союзникам гражданских прав, в октябре 90 г. до Р.Х. был предложен и принят соответствующий закон. Согласно ему, все общины италиков, сохранившие верность Республике, немедленно получали римское гражданство, оно же предлагалось и мятежникам — но только после того, как они сложат оружие. Предложение было для многих соблазнительным, и к лету 89 г. до н. э. на большей части Северной и Центральной Италии воцарился мир.
Однако в Самнии конфликт уходил корнями в старинную неприязнь, и примирение не было столь легко достижимым. И именно в этот момент, когда и без того утомленная Республика еще гасила пожар на заднем дворе, из Азии начали поступать тревожные вести. Хотя на первый взгляд неизмеримая пропасть разделяла теснившиеся к вершинам гор деревушки самнитов и великие космополитические города греческого востока, украшенные мраморными и позолоченными монументами, правление римлян перекинуло через нее мост. Вне сомнения, среди наводнивших Азию орд италийских деловых людей и сборщиков налогов не было недостатка и в самнитах, которые активно вселяли в тамошних провинциалов ту ненависть к Риму, которая заставила их родину, Самнии, восстать против власти Республики. И вопреки свирепствовавшей в Италии войне азиатские римляне и италики были слишком заняты выжиманием денег из провинции, чтобы подниматься на борьбу друг с другом — да, и вообще с кем бы то ни было.
51
Диодор Сицилийский, 37.15. Теория принадлежит Luce (1970). Противоположную точку зрения см. в McGing, Foreign Policy, р. 76.