Легонький теплый Максимка прижался к деду, и тот едва не задохнулся от нахлынувшего счастья.
На дальней подкове берега роились огни, вдоль прибрежной пальмовой аллеи парка они протянулись ровной цепочкой. А из мрака все обрушивались и обрушивались волны, гремя камнями.
— Так все-таки кем же ты хочешь быть, малыш? — спросил Ковшов и потерся губами о шелковистую детскую щеку.
— Шофером, — откликнулся Максим.
— Это хорошее дело, — согласился дед.
Чернота неба и чернота моря слились воедино. Далеко-далеко в этой черноте полз красный червячок — плыло какое-то судно.
— Смотри-ка, во-он корабль плывет, — показал дед. — Вот если бы ты стал капитаном! В таком море, во мраке, плывет твой корабль, возносится с волны на волну. Ты — на капитанском мостике. Смелый, молодой, сильный!
Максим, все прижимаясь, с опаской смотрел на сердившееся море.
— Нет, я хочу быть шофером, — возразил он нетерпеливо.
— Ну-ну, ясно… Подожди, тебя еще позовет море.
— Куда?
— К себе. К чудесам. К неведомым странам.
— Деда! А что такое море? — спросил малыш, цепкими ручонками перебирая седые кудри Ковшова.
— Море? Ну… вода. Нет, море — это, брат, сила, отвага, красота. — Особенно тяжкая волна ухнулась о камни, взорвалась и обдала их ливнем брызг. — Вот оно какое, море, — серьезно продолжал Ковшов, опуская Максимку на землю. Потом он взял его за руку, и они пошли домой.
— А зачем оно — море? — допытывался Максимка.
— Чтобы… плавать по нему… чтобы оно напоминало людям о силе, о широте… чтобы они ненавидели все клопиное, комариное… ну… мелочное!
Максимка уже зевал, пошатывался — хотел спать.
На веранде было уютно от виноградных стенок, от лампочки в листве. Дед уложил Максима на раскладушку. Щеки мальчика разгорелись от усталости — все-таки всю ночь провели они в самолете.
Ковшов разулся, облачился в черную пижаму и шлепал по веранде босыми ногами. Затем сел в трескучее плетеное кресло и начал рассказывать внуку:
— Люди, брат, полетели на Луну. Вот до чего мы дожили: человек будет ходить по Луне.
— А как они поместятся на ней? — сонно спросил Максимка. — Ведь она маленькая, как мой большой мяч.
— Это она издали, брат, такой кажется. А так она… На ней можно строить города… Вот сейчас астронавты уже кружатся вокруг нее. Там у них есть прицепленный к кораблю аппарат. Он называется лунный модуль. Вот завтра двое из них залезут в этот самый модуль, отцепятся от корабля и опустятся на Луну.
— Насовсем? — прошептал Максимка, сонно хлопая длиннющими ресницами. Он еще пытался смотреть, но его чистейше серые глаза уже спали.
— Нет. Вокруг Луны будет летать корабль. Потом они поднимутся и прицепятся к нему. Это, брат, называется стыковкой.
— А не вывалятся они?
— Нет, малыш!
Всю ночь звучали на веранде гул и рев моря, и всю ночь, сквозь дрему, Ковшов чувствовал себя счастливым.
На другой день, где-то уже к вечеру, на веранду заглянула тетушка Анаида.
— Телепередача с самой Луны! — крикнула она.
Вдруг помолодевший Ковшов, с озорно играющими, лукавыми глазами, устремился за ней, словно хотел догнать. Максимка бросился следом.
Еще было светло, и поэтому хозяйка задернула красные шелковые шторы. От них в комнате дымился алый сумрак. Пришедших окружили невообразимый порядок и чистота. Возвышалась белоснежная пышнейшая кровать с тремя подушками. Хозяйка умяла их в виде треугольников и привалила к ковру на стене.
Все уселись перед телевизором на чинно выстроенные стулья. Максим сидел между хозяйкой и Ковшовым.
— Сиди, брат, спокойно, сейчас ты увидишь не что-нибудь, а Луну, — прогудел Ковшов и легонько похлопал внука по спине.
Заговорил диктор, но его прервали на полуслове, и на экране забрезжило нечто смутное, голубовато-туманное, проступили размытые очертания какой-то лесенки, какого-то аппарата на четырех тонких ногах.
— Что это, деда? — в тревоге прошептал Максим.
— Это и есть лунный аппарат, он выбросил лесенку. Видишь? Вон торчат антенны, что-то еще сферическое. Там же в небе кромешный мрак. На черном небе ослепительное солнце.
— А вон камни, тени от них резкие, — прошептала и хозяйка, протянув к экрану полную руку.
— И маленькие камни! Уй, сколько их! — воскликнул Максим. — А как же оттуда передают передачу?
— А под днищем аппарата прикреплена телевизионная камера, — объяснил Ковшов.
В верхней части кабины вдруг что-то зашевелилось. Максим ясно увидел ноги, обувь, похожую на утюги, спину с каким-то прикрепленным к ней аппаратом, вроде огнетушителя в чехле.
— Человек! — закричал он.
— Да-да-да, человек! Человек на Луне, на иной планете. — Ковшов прижал к себе Максима сильно и вместе нежно, точно мальчонка был причастен к происходящему больше, чем кто-либо.
И тут все ясно увидели человека в скафандре, в каком-то толстом, вроде бы брезентовом костюме. Он осторожно, медленно, неуклюже спустился с лестницы и ступил на поверхность Луны.
— Как на картинках, — удивилась хозяйка. — Книжку я какую-то читала о пришельцах с других планет. Так все это похоже на картинки из этой книжки.
Ковшов мимолетно глянул на хозяйку и увидел, что лицо у нее совсем как у девчонки — испуганно-восторженное. На мгновение ее лицо и лицо мальчика стали схожими. Странно, но это было так. И ему захотелось по-родному прижать ее к себе, как Максима.
Порыв был мгновенным, как вспышка. И его некогда было осознать, потому что из кабины появился второй человек, призрачный, напоминающий водолаза.
Две смутные фигуры двигались по Луне медленно, их тяжелые «утюги» на ногах погружались не то в лунную пыль, не то в мелкую гальку. Они оставляли глубокие следы. Вот оба склонились, стали над чем-то возиться.
— Что-то устанавливают, — предположил Ковшов. — Наверное, научные приборы… Они должны там оставить медали памяти погибших космонавтов: Гагарина, Комарова и троих американцев. Не просто сдается вселенная…
Люди на Луне передвигались какими-то короткими толчками, порой казалось, что они бегают. Все было дрожащее, смутное, загадочное, действительно из иного мира…
И тут оборвалось это таинственное видение, экран вспыхнул, появилось резко очерченное лицо диктора.
— Вот мы и увидели первых людей на Луне, — задумчиво и вместе весело заговорил Ковшов. — Вечность, вселенная… Да-а… Люди всегда завидовали птицам. Все мы в детстве летаем во сне.
— Ага! Я в детстве часто летала, — подтвердила хозяйка.
Ковшов опять бросил на нее стремительный, изучающе-ласковый взгляд.
— В древних легендах человек добирался до Луны на лебедях, — сказал он. — А Лукиан из Самосаты рассказывает, что Икароменипп прикрепил к одному плечу крыло королевского грифа, а к другому — орла и полетел на Луну. Это было восемнадцать веков назад. Но эти восемнадцать веков ничто рядом с последними годами. Восемьдесят лет прошло, как Можайский впервые поднялся в воздух, и всего лишь восемь лет, как человек впервые взвился в космос. Я говорю о Гагарине… Этот мост на Луну возводили и наши руки. Американцы сейчас летели по траектории, которую вычислил инженер Кондратюк. Не слыхали о таком мечтателе? Он жил у нас, в Новосибирске. Там у вокзала есть маленький бревенчатый домишко. В нем Кондратюк и делал свои расчеты. Без них на Луну не прилететь бы. Так что лунный полет начался еще в тридцатых годах в сибирской избе…
Ковшов любил читать, и голова его была полна разными любопытными сведениями. Хозяйка слушала его с почтением и откровенным интересом. Вообще Ковшов подметил, что ее лицо живо отражало все ее чувства. Максиму, должно быть, надоели их рассуждения, и он, стуча пятками, убежал в сад…
Ковшов выключил телевизор и пригласил хозяйку:
— Пойдемте ко мне на веранду. Там все-таки прохладнее.
— Вы идите, я сейчас, — обрадовалась она.
Ковшов вышел на веранду. Уже темнело. Он включил лампочку, вокруг нее сразу же закружились, заметались серые бархатные бабочки. Прислушался к голосу Максима в глубине сада. Тот играл с какой-то девочкой.