— Поехали за орехами! — чокнулся с приятелями Тарелкин и, содрогаясь, начал пить. — Ну, сила! — с трудом выдохнул он и минут через пять скомандовал: — А ну, ребята, слушай сюда! Двинем еще!
— У меня в кармане — вошь на аркане, — торопливо объявил Юрка, незаметно щупая пачку денег. Он сегодня получил за стеллажи, сделанные известному в городе профессору.
— Ерунда! Я плачу! Шофер всегда с деньгами!
— Глотаешь рубли, а выплевываешь полтинники? — бросил старик с желтыми от курева усами.
— Деньги что голуби: улетят — прилетят! Иди, папаша, хлебни с нами! — и Тарелкин браво хватил:
Хохоча, вывалились на улицу.
Из мрака доносилось грозное погромыхивание. Тарелкин на миг подумал, что хорошо бы сейчас всем сидеть на крыльце, следить за молниями и рассказывать что-нибудь такое, от чего дух захватывало бы. Но приятели, шатаясь, побежали к трамвайной остановке. Трамвай был полон: люди стояли даже на ступеньках.
— Вперед! На штурм! — закричал Тарелкин. Он пытался пристроиться на подножке.
— Колька! Брось! Сорвешься, гад! — орали Ванюшка и Юрка.
Трамвай резко дернулся, и вся толпа ахнула: Тарелкин свалился. Трамвай потащил его, и у всех перехватило дыхание. Чудилось, что колесо уже отхватило ногу Тарелкину, потом руку, а вот и… Но трамвай ушел, а Тарелкин поднялся на колени, сплюнул и высморкался. Толпа ринулась к нему.
— Колька?! Жив?! Здоров?! — кричал Ванюшка бабьим голосом, ощупывая ему руки и ноги.
— Оставь прихоть — ешь курятину. — Тарелкин выдавил улыбку на спекшихся губах. Он уже протрезвел и весь дрожал.
Ванюшка отер со лба пот и неожиданно, от всей души, влепил Тарелкину оплеуху. Другую припечатал Юрка.
— Без руки мог остаться! Без ноги! — сыпались на него затрещины.
Избивали от радости, от облегчения, оттого, что заставил пережить эти сумасшедшие секунды. А Тарелкин мотал головой от оплеух, смеялся, и по щеке его сползали слезинки. Так ему, балбесу, и надо, так и надо! Эти удары даже доставляли удовольствие.
— Дайте ему хорошенько! Дайте! — кричали вокруг.
— Чтобы не лез! Чтобы не лез! — тузила его по спине корзинкой старуха.
— Собака, у меня руки до сих пор трясутся! — говорил Ванюшка, счищая пыль с костюма Тарелкина.
— Орали тебе! — бормотал Юрка, испуганно сунув руку в карман: ему почудилось, что в суматохе у него выудили деньги.
— Ну, братцы, вот это номер! — радостно рассказывал Тарелкин. — Думал, крышка! Башка почти под колесом! По шпалам барабанит!
Оживленно разговаривая, они вернулись в «забегаловку». Идти в сад было нельзя — куртку на спине Тарелкина разорвало пополам. А потом как-то очутились у зеленых ворот Тулупникова. Глаза Тарелкина сверкнули, он огляделся по сторонам — было пусто. Вдали порой змеились молнии. Тарелкин возбужденно зашептал:
— Сейчас мы, братцы, малость пошутим. Палисадник на дорогу утащим!
Ванюшка захихикал, Юрка гоготнул, но Тарелкин замахнулся:
— А ну, цыц вы! Заткнитесь!
Все трое подхватили изгородь, рванули столбики вверх. Кряхтели, приглушенно фыркали:
— Вот черт, не поддается!
— Эх ты, муха! Дергай сильнее!
— Не смейся, дьявол, услышат!
Изгородь затрещала. Во дворе басом залаял пес, в комнате вспыхнул свет.
— Полундра! — вдруг благим матом заголосил Ванюшка и бросился бежать, но упал; Юрка налетел на него и рухнул на землю; Тарелкин засвистел по-разбойничьи. Во дворах залаяли собаки. Тарелкин, задыхаясь от хохота, удирал по дороге. На спине его взлетали лохмотья, сердце бешено колотилось. Эх, мощно! Вот это жизнь! А то киснешь, киснешь! От зеленой скуки на стенки начнешь бросаться!
…Он спал на раскладушке в сарайчике для дров. Тучи ушли. В распахнутую дверь печально и кротко смотрела низкая желтая луна. Общипанная ветка тополя перечеркнула ее, повесила перед ней темные листья, похожие на коровьи глаза и ноздри. Казалось, что сейчас, в глухой тишине, луна вздохнет шумно и длинно и раздадутся звуки жвачки. Пахло белой веселой березовой поленницей. Слышно было, как на ней иногда сонно переговаривались чем-то потревоженные куры.
И среди этой ночи, похожей на ночи детства, вдруг выступила перед Тарелкиным вся ерунда, из которой состояла его жизнь. Даже фамилия у него какая-то ерундовая, нелепая…
Когда он заснул, лицо его так и осталось сморщенным, точно он всю ночь сосал лимон…
Утром Тарелкин проснулся раздраженный. По выражению Ванюшки, «его на огуречики кинуло, на помидорки бросило». Голова болела, и на душе было тяжело, как всегда после пьянки. Словно натворил что-то омерзительное. И такой противной показалась ему собственная жизнь, что взял бы да и убежал куда-нибудь на край света. Живешь так вот и ничего-то не видишь, не знаешь, а потом загнешься — и все. Был или не был Тарелкин, никто и не сможет сказать.
Тарелкин заворочался. Он даже тихонько застонал от злости. «Москву и ту не видел», — неожиданно подумал Тарелкин. И так ему почему-то стало обидно, что он решительно сжал кулаки: «К чертовой матери! Поеду в Москву. На самолете полечу, вот и все! Отродясь не летал! Все равно деньги просвищу».
Тарелкину не хватало терпения долго размышлять, и поэтому, если ему загоралось, он обыкновенно восклицал: «А, была не была!» — и рубил сплеча. Так и на этот раз — часа через два у него в кармане уже лежал билет. Он даже сам иногда удивленно вытаскивал его и смущенно качал головой: «Ну и ну! Дела!»
— Куда тебя леший несет! — заголосила мать, всплеснув руками. — Не видали тебя в Москве, шалопута!
Белый самолет, взревев двумя моторами, вздрогнул и побежал по дорожке. Наконец толчки исчезли, самолет поднялся в воздух. Тарелкин даже побледнел от волнения и любопытства. Он по-мальчишески придавил нос к окну.
Внизу вытянулись ровные ремешки дорог, ломти кварталов, виднелись колодцы двориков, детские кубики домов. По ленточкам улиц бежали мышками автобусы, роились муравьями люди. Среди игрушечных домиков поднимались большие коробки многоэтажных зданий.
На сопках лохматой овчиной расстилалась тайга. Среди нее ярко желтели голые извилины — пути весенних и ливневых потоков. Удивляли своей четкостью зеленые, черные, бурые заплаты полей и круглые чаши озер. Виднелись замысловатейшие зигзаги и выкрутасы какой-то речонки. И, закрывая все это, внизу клубом дыма возникло облако.
— Ох ты, — пробормотал Тарелкин.
Облака все густели и густели, они потянулись пухлыми грядами. Иногда на них падали радужные полотенца — должно быть, солнце играло в водяной пыли. Самолет миновал пушистое белое поле, и опять открылся величавый синий простор с далекими караванами сияющих облаков.
— Ах, здорово! — шепнул Тарелкин. Он стер со лба испарину, закурил, огляделся.
В самолете сидело человек пятнадцать.
Шесть мест оставались свободными. Тарелкин вертелся, разглядывая бархатные кресла в парусиновых чехлах, сводчатый белый потолок с плоскими колпаками для лампочек. Пол застилала ковровая дорожка. Впереди таинственная дверь вела к летчику. Тарелкин жадно посматривал на нее.
Сбоку через проход сидел тощий, с лицом бледным, как вареная курица, заготовитель кедровых орехов в Чикойской тайге.
От высоты было больно ушам, и заготовитель заткнул их ватой. Иногда мягко падали вниз и опять набирали высоту. Ревели могучие моторы, вибрируя, жужжали все части окошек. Когда падали в «воздушные ямы», заготовителю мерещилась катастрофа. Он бледнел еще больше, и руки его судорожно впивались в кресло.
Заготовитель гулко сглотнул, поморщился, торопливо схватил гигиенический пакет и закрыл глаза. Тарелкин покосился на него озорными глазами и снова расплющил нос об окно.
По земле ползли черные тени от белых облаков. Облака густели и наконец под самолетом слились в сплошное белоснежное кипенье.