Шофер он был первоклассный, но лихач неисправимый. Он терпеть не мог тихой езды, а тащиться в хвосте у другой машины считал для себя просто унизительным. Если же кто-нибудь обгонял его, он видел в этом оскорбление. Даже зубы стискивал. Даже багровел.
В общем, он озоровал на дорогах, и ездить с ним было жутковато.
Тулупников, не вставая из-за стола, крикнул в окно:
— Тарелкин!
— Я, как всегда, на посту, Пал Николаич! — лихо откликнулся шофер.
— В кабинет! — скомандовал Тулупников.
Тарелкин крякнул, какая-то девчонка ехидно захихикала.
Дверь вкрадчиво визгнула, и в кабинет, чуть косолапя, вошел коренастый крепыш в клетчатой ковбойке с засученными рукавами, в синей спецовке с лямками через плечи и с перехватом на груди. Два нашивных брючных кармана оттопырились, набитые красными яблоками. В третий карман на груди был втиснут томик Джека Лондона. За ухо заложена лиловая астра, за другое — папироса, а под кепку подоткнут карандаш.
Коричневые глаза Тарелкина, обычно плутоватые, озорные, сейчас сияли детски кротко, невинно. И все скуластое, монгольское лицо сделалось простоватым, добродушным. «Простак от хитрости», — подумал Тулупников и подчеркнуто любезно спросил:
— Может быть, вы соизволите, многоуважаемый Николай Дмитриевич, объяснить мне: что вы там вытворяете?
— Где? — наивно и кротко спросил Тарелкин.
— За окном, если изволили не забыть.
— Ах, за окном? Да проводил культработу с девчатами! Темный народ! — Тарелкин добродушно ухмыльнулся.
— A-а, вы, значит, просветитель. А я и не подозревал у вас таких талантов! — Тулупников ядовито улыбнулся, изогнув одну бровь. — Послушайте, уважаемый товарищ Тарелкин! А не кажется ли вам, что человеку присуще иногда иметь ум? А? Особенно если мудрая природа отпустила ему уже двадцать один год!
— Правильно, Пал Николаевич, правильно! Конечно, пора уже оставить прихоть и есть курятину, — смиренно и простодушно согласился Тарелкин.
Разными интонациями он придавал своей любимой поговорке любой смысл.
— Ведь кое-кем из сидящих за рулем уже давненько интересуется вся милиция. На днях вы, осмелюсь напомнить, опять учинили небольшой шум в ресторане!
Тарелкину доставляло удовольствие следить, как начальство плетет замысловатые кружева из ехидных слов. «Ишь, как насобачился, удав!» — восхищался Тарелкин. Его пушистые брови весело дрожали.
— Так вот, пусть некто, сидящий за рулем, зарубит себе на носу: если подобное повторится — он вылетит из-за руля, как пробка из бутылки шампанского!
У Тарелкина на лице появилось самое искреннее раскаяние. Он мог сейчас даже всхлипнуть.
Тулупников резко приказал:
— Поехали!
«Кикимора ты!» — мысленно сказал ему Тарелкин, облегченно вздохнул и вышел. Он сунул в рот стебельком астру, прыгнул на перила, лихо съехал на первый этаж, идя через двор к «Победе», мимоходом растрепал девушке прическу, щелкнул по лбу пробегавшего мальчишку, бросил сторожихе яблоко и, насвистывая, сел за руль.
Пока Тарелкин ожидал начальство, ему вдруг стало неимоверно скучно. Во всех мускулах и даже в душе он испытывал раздражающий зуд, томление. Захотелось опять что-нибудь выкинуть. Подраться, что ли! Или газануть через весь город так, чтобы прохожие шарахались, а куры комками перьев вылетали из-под колес.
Тарелкин даже завозился на сиденье, сплюнул сквозь зубы в открытое окошко, ловко попав в воробья. Эх, осточертела эта кислая жизнь, застегнутая такими вот начальничками на все пуговицы! И чувствует Тарелкин, что, пожалуй, вот-вот взбунтуется и так поведет плечами, что полетят к черту все пуговицы! Хорошо, что завтра начинается отпуск.
Клацнула дверца. Тарелкин хмуро следил за Тулупниковым, глядя в круглое зеркальце над рулем. Сразу же дал скорость и метеором вырвался с фабричного двора.
— Может быть, где-нибудь случился пожар, уважаемый водитель, а я пожарник и вы торопитесь доставить меня? — затянул свое Тулупников.
Тарелкин вздохнул, сбавил скорость, вяло покручивал руль. Высадив начальника у дома с зелеными воротами, он рванул обратно. На тротуаре, вытирая со лба пот, стоял мужчина около двух чемоданов. Тарелкин затормозил.
— Э, подбросить?
Узнав адрес, он воровато оглянулся и показал все десять пальцев. Мужчина кивнул.
Потом Тарелкин три раза сгонял на базар и перевез трем женщинам картошку.
Однажды он видел в кино, как негр-шофер мчался, правя ногами. Это его восхитило. Но у «Победы» руль был слишком высоким, и поэтому Тарелкин овладел искусством негра только наполовину. Когда перевозил третьей женщине картошку, правя левой рукой, ловко забросил на руль одну ногу и, грызя яблоко, мчался, напевая:
Испуганная женщина замерла. А когда остановились у ворот, облегченно вздохнула:
— Ну и лихой ты парень!
Влетев с отчаянными гудками на фабричный двор, Тарелкин остановил автомобиль, хлопнул по голове, где под кепкой лежал комок денег, подмигнул в зеркальце:
— Ловкость рук и никакого мошенства!
Выдернул из кармана томик Джека Лондона и лег на сиденье, закинув ногу на ногу.
Мать пришла из леса, принесла корзину груздей. Сейчас она, сидя на крыльце, мыла их в тазу. Большие скользкие грузди до странного походили на свиные опаленные уши. Старуха солила их только в новолуние ранним утром на тощак. Это у нее такая примета: груздь вкуснее будет.
— Опять потащился до утра куролесить! — заворчала она. — Хоть бы помог по хозяйству. Заборишко вон едва держится, ставни болтаются, калитка еле дышит!
— Ладно, ладно! — отмахнулся Тарелкин. Он из умывальника, привешенного к забору, мочил лохматые волосы. Причесавшись, нарядился в новые светлые брюки, в спортивную, из синего вельвета, куртку с «молнией».
В калитку заглянул Ванюшка. Он обладал здоровенными ручищами, широченной грудью, железными мускулами и совсем мальчишеским, даже нежным лицом. В школе он учился вместе с Тарелкиным, но, когда ухитрился остаться в шестом классе третий раз, ушел из школы и теперь работал грузчиком на мебельной фабрике. К любой учебе он испытывал просто отвращение.
Сейчас Ванюшка явился к Тарелкину щеголем. В кармашек черного пиджака он затолкал вишневый георгин. У лепестков были белые кончики — от этого георгин казался седым.
— Опять налакаетесь, зальете глаза! — закричала мать.
— Что вы, что вы, мамаша! За кого вы нас принимаете? — изогнулся Ванюшка. — Культурненько потанцуем и — домой.
На тротуаре ждал краснодеревщик Юрка. Его очень ценили на мебельной фабрике. Этот губастый разбитной парень в парусиновом костюме, несмотря на свои девятнадцать лет, был скуповатым и хозяйственным и уже копил деньги для будущей женитьбы. А жениться он запланировал в тридцать лет.
— Куда двинем, шарлатаны? — спросил Тарелкин. Он высоко подпрыгнул, сорвал ветку над головой.
— Сначала завалимся в «забегаловку», если у вас есть гроши, а потом в сад, — предложил Юрка.
Стояли тихие сумерки. В палисадниках клубилась желтеющая, но все еще пышная зелень. Деревья шапками листвы переваливались через изгороди, как переваливается букет через края кувшина. Сады оцепенели, точно к чему-то прислушивались. Из палисадников так крепко пахло душистым табаком, что казалось: еще миг, еще усилие — и глаз увидит клубящийся запах.
Тарелкину было необыкновенно хорошо. Заложив руки за спину, он тихонько шел, насвистывая.
В «забегаловке» толпились люди, тускло горела единственная лампочка, в клубах дыма кто-то хрипло ругался. Стоял противный запах водки и соленой рыбы. Тарелкин взял три стакана водки и три кружки пива. Пена шапками оплывала через края тяжелых кружек, шмякалась на пол белыми лепешками.