С бледным, но решительным лицом старый гувернер стал карабкаться в седло. Благодаря своей полноте он долго не мог занести ногу в стремя. К тому же Аркашка, зараженный дурным примером своего четвероного приятеля — Востряка, никак не хотел спокойно стоять на месте и всячески выражал свое нетерпение.
Наконец Гросс, тяжело пыхтя и отдуваясь, взгромоздился в седло.
— Ню, ню! В галеп! — закричал он, дернув за повод Аркашку.
Проказнику того только и надо было. Он сделал отчаянный прыжок вперед и полетел стрелою следом за Востряком, нагоняя его в бешеном, неудержимом галопе.
Если бы кто-нибудь взглянул теперь на необыкновенного всадника, сидевшего на спине Аркашки, то уж, конечно, не удержался бы от смеха.
Толстый Фридрих Адольфович был мало похож на лихого кавалериста. По обоим бокам Аркаши беспомощно болтались его толстые ножки в клетчатых брюках, которые никак не могли попасть в стремена; лицо с плотно зажмуренными от страха глазами выражало неподдельный ужас. Но в голове невольного всадника, несмотря на весь его страх перед отчаянной скачкой, неотвязчиво стояла одна только мысль: догнать Юрика во что бы то ни стало. Догнать и остановить его, даже если бы ему, Гроссу, пришлось после этого умереть от подобной бешеной скачки. Таким образом он доскакал до деревни, но не успел уже спасти Юрика от падения. Когда Аркашка подлетел во всю свою лошадиную прыть к злополучному месту, мальчик уже лежал на земле без малейших признаков сознания.
— О, бедний ребенок! Мой несшастный мальшик! — чуть не плача лепетал, склоняясь над ним, добрый немец. — О, зашэм ви не слюшал ваш папахен! О! О! Как ви бледний! Што с вам слюшился? Говорит, о, говорит, ради бога!
Но Юрик не мог ничего говорить. Он по-прежнему лежал без признаков жизни, с лицом бледным, как у мертвеца. А над ним стояли как ни в чем не бывало два виновника его несчастья: и злополучный Востряк, и незнакомый пес, так неожиданно испугавший шальную лошадь и оказавшийся самой мирной дворняжкой, стерегущей крайнюю избу.
Фридрих Адольфович с минуту постоял в раздумье над Юриком. Потом, убедившись, что дети не едут за ним и что они, должно быть, испугавшись и окончательно растерявшись, повернули обратно на хутор, он осторожно приподнял бесчувственного Юрика с земли. «Юрик! Бедний! Несшастный мальшик!» — говорил он все время.
Взяв Юрика на руки, он понес его назад по дороге к хутору, предварительно привязав лошадей к забору, примыкавшему к крайней избе, и настрого приказав караулить их сбежавшимся ребятишкам.
Жара стояла нестерпимая, солнце пекло вовсю… К тому же десятилетний Юрик был тяжелым, крупным мальчиком, и нести его было нелегко. По лицу бедного Фридриха Адольфовича текли ручьи пота и глаза его выражали мучительную усталость. Бедный толстяк еле-еле передвигал ноги под чрезмерной тяжестью своей ноши. Но он не думал о себе. Все его мысли сосредоточились на несчастном ребенке. Он совсем позабыл о том, как много неприятностей и горя причинил ему этот ребенок за короткое время его пребывания на хуторе.
![Юркин хуторок Untitled25.png](https://litlife.club/books/199095/read/images/Untitled25.png)
— Бедний, бедний мальшик! — повторял поминутно добрый Гросс, с нежностью вглядываясь в бледное, худенькое, осунувшееся разом личико бесчувственного Юрика. — Бедний, несшастний ребенок! — и окончательно забывал при этом, что он сам умирает от усталости и не может передвигать ноги под тяжестью своей ноши.
Около самого хутора их встретил испуганный и встревоженный Юрий Денисович, прислуга и дети. Последние, как и предполагал Фридрих Адольфович, вернулись на хутор и рассказали отцу о несчастье, случившемся с Юриком. Тот выбежал навстречу сыну, сам не менее бледный, нежели Юрик, все еще без чувств лежавший на руках выбившегося из сил Гросса.
Мальчика тотчас же понесли в его комнату и уложили в постель.
Приехавший к вечеру из уездного города доктор нашел у Юрика вывих плеча и легкое сотрясение мозга.
Плечо вправили, но бедный мальчик страдал при этом невыносимо. Его непослушание обошлось очень дорого на этот раз. Бедный Юрик заболел и должен был оставаться несколько дней в постели.
Пятый день лежал уже Юрик. Вывихнутое плечо нестерпимо болело. Мальчик все время ныл и капризничал вследствие своей болезни.
— Фридрих Адольфович, — звал он поминутно гувернера, — дайте мне пить! Неужели же вы не видите, как засохли мои губы! Я хочу пить! Пить! Пить! Пить!
— Но, милый мальшик! Ви уже випили два стакан! Так много пить вредно. И доктор запретил вам это, — слабо возражал больному добрый Гросс.
— Но доктор ничего не понимает, — раздражаясь, говорил Юрик. — Дайте мне пить, вам говорят…
— Вот, вот питье! Пейте, только не вольнюйтесь; для вас вредно вольноваться, — торопливо успокаивал его Фридрих Адольфович, поднося питье к действительно запекшимся от жара губам мальчика.
— Да разве это питье? Это бурда какая-то! — чуть не плача, кричал Юрик и выплескивал лимонад из стакана прямо на одеяло и на подушку, глядя в лицо гувернера сердитыми, блестящими от гнева глазами.
— Ай, ай, ай! — покачивая головою, кротко увещевал его тот. — Разве можно так поступать! Ай, ай, ай! Ви облил себя и все кругом из стакана!
И он с чисто ангельским терпением менял наволочки и одеяло на постели больного, и ни одного слова упрека или неудовольствия не срывалось с его губ.
Юрик с каждым днем капризничал все больше и больше, всячески издеваясь над бедным Фридрихом Адольфовичем. Но тот сносил все капризы и прихоти больного, не выказывая ему своего нетерпения и неудовольствия. И только когда капризы эти становились положительно невыносимыми для бедного Гросса, он шел к окну, на котором стояла клетка с его другом-попугаем, и отводил душу, как говорится, в разговоре с любимой птицей.
Об отъезде своем Гросс уже не думал. Как только случилось несчастье с Юриком, добрый немец отложил этот отъезд на неопределенное время.
— Поправится мальшик, я и буду уехаль, — говорил сам себе добряк, — а покудова он заболевайть, грешно уходит от его.
К счастью, теперь доброму Гроссу было меньше забот с остальными детьми, и он мог все свое время посвящать больному. Сережа и Бобка, испуганные болезнью Юрика, заметно притихли и уже не думали об обычных шалостях и проказах. Мая была сильно сконфужена, чувствуя свою вину в этом злополучном происшествии, и не показывалась на хуторе. В доме стояла тишина, какая всегда бывает там, где находятся больные.
А Юрик все капризничал и капризничал без конца. И чем заметнее поправлялось его здоровье, тем бессмысленнее и чаще были его причуды.
По ночам, когда ему не спалось, он бесцеремонно будил Фридриха Адольфовича, который спал теперь в его комнате на месте Сережи, переведенного к Лидочке и Бобке, и заставлял его рассказывать сказки.
Фридрих Адольфович, измученный за день вечной возней у постели Юрика, безропотно вставал среди ночи и всячески развлекал своими рассказами больного.
И каких только сказок не рассказывал Юрику добрый старик! В них говорилось и о колдунах, и о добрых волшебниках, о феях и карликах, оборотнях и ведьмах. А Юрик все оставался недовольным, все ему не нравилось, все раздражало его!
Стоял жаркий июльский день. Юрик чувствовал себя значительно лучше, вывихнутое плечо почти не болело и только общая слабость не позволяла ему еще встать с постели. В саду под его окнами играли дети с пришедшей из лесного домика Маей. Их веселые голоса звучали особенно радостно в этот день или так, по крайней мере, казалось бедному, прикованному к постели Юрику. И это страшно раздражало и волновало выздоравливающего мальчика. Юрику было досадно и обидно, что он сам не может бегать и играть с детьми, и поэтому сегодня он особенно мучил своими причудами бедного Фридриха Адольфовича.
— Расскажите мне новую сказку, — тянул он недовольным голосом.
И когда добрый Гросс начал рассказывать самую интересную сказку, какую только знал и помнил, Юрик перебил его на полуслове, громко крича сердитым голосом: